Теперь сбежались, начали жалеть, сетовать, рыдать, — расстроили царицу вконец.

Объясняла, чуть не плача:

— Она веру не потеряет, при своей будет. И он при своей, люторской.

— А детей крестить как?

— Сыновей в люторском законе воспитают, а дочерей в православном.

— Нешто семья это, коли вера врозь? Бог покарает.

— Тьфу, ну вас! Надоели…

Прогнала всех, ушла в опочивальню. Слезы вылила на подушку.

А Москва между тем готовилась к долгожданному празднику. Построили семь триумфальных ворот. Из ближних городов везли шведов, полоненных под Полтавой. Стягивались гвардейские полки.

Царица приехала с дочерьми в город загодя, но не без усилия втиснулась в купецкие хоромы, отведенные для смотренья. В горнице густела толпа бояр, дьяков, иностранных послов. Палили все пушки столицы, — со стен, с башен гремели оглушающе, брызгали огнем в глаза. Сосульки сыпались с карниза, — так бесновались орудия, трясли деревянное строение.

Анна таращила сонные глаза, Пашка, младшая, вздрагивала, тыкалась в материнское плечо. Катерину оттерли кавалеры, зажали в угол, зубоскалы… Ох, избаловалась молодежь!

Парасковья глядела в окно рассеянно. За немца, за немца дочь пойдет… Добро бы король был, а то герцог…

Думали, царь возглавит шествие, однако вместо него, с трубачами, с литаврщиками первым вступил на площадь князь Голицын, семеновский командир, а за ним солдаты. Нынче не угадать, кому царь наибольшую честь воздаст.

Провезли артиллерию, отнятую у шведов, рекой потекли взятые знамена, — тут на сердце у Парасковьи полегчало. Экую силищу железную сокрушили!

Следом, в розвальнях, кочевряжился и выкрикивал что-то сморщенный старикашка, закутанный в меха, в длинноухой шапке. За спиной царицы говорили, — то полоумный француз, которого государь вырядил царем самоедов. Зрители забавлялись, созерцая ужимки шута, оленей в упряжке, плосколицую, смуглокожую свиту. Парасковья же сердилась. Почто сии потешки? Торжество надо бы чинно справлять, без глупостей.

Высматривала царя, негодуя. Сам-то в каком виде? Небось в кафтанишке замызганном…

Опять хлынули шведские знамена, загромыхали пушки. Строем прошагали пленные генералы. Вскидывали головы, входя под триумфальные ворота, расписанные картинно — король Карл в обличье льва к нам вторгся, а убрался пятясь, обратился в ползучего, ободранного рака.

Петр появился в белом кафтане, в парадном. На гнедом коне, носившем его под Полтавой.

«Продешевил ты, — упрекала Парасковья мысленно. — Анна же дочь царская, а он всего-навсего герцог. Неужель тем дорог, что немец? Коли мы такую викторию одержали, пускай короли наших царевен домогаются!»