Который раз приходит дьяк, требует письмо. Расселся, будто званый гость, точит лясы с Катериной. От мужика ее палкой не отвадишь. Подливает дьяку вино, тащит конфеты, пастилу. Ох, унесло бы этого черноусого, от греха подальше… А письмо не готово, и Анны, как всегда, не дозовешься.

— Анка! Анка!

Царица бежит, держась за сердце. Отекшие ноги повинуются плохо. С разгона налетела на Тимофея Архипыча, выбила из рук чашку с клюквой. Пророк, бормоча, пал на четвереньки, пополз, собирая ягоды.

— Курочка по зернышку клюет… по зернышку… Кво, кво, кво… Зерна отдели от плевел, матушка! Кво, кво… Погодь! — ухватил царицу за подол разлетевшегося летника. — Погодь, скажу куриное число!..

— Пусти!

Пнула слегка в плечо назойливого юрода. Он свалился на бок, заскулил притворно. Ну его! Некогда отгадывать загадки.

Тимофей Архипыч прежде писал иконы и сподобился благодати, начал слышать голоса, исходящие от ликов. Предсказал царевне Анне престол, унизанный самоцветами.

— Анка! Куда делась, паскуда!

В портретной палате царице перегородили путь шуты Савоська да Аброська. Растянули вожжи, загомонили, повизгивая:

— Город Кукуй, король Обалдуй! Плати пошлину в казну!

Вырвала вожжи, замахнулась:

— Кыш вы! Ищите мне Анну!

Топотом, криками, скрипом старых, иссохших половиц и лестниц наполнился Измайловский дворец — многобашенное, цветными стеклами наряженное владение царицы Парасковьи, излюбленное ее вдовье местожительство после смерти царя Ивана, заселенное густо и пестро, подобно Ноеву ковчегу. Носятся, ищут Анну голенастые комнатные девки и древние гадалки, бабки-кликуши в зипунах, старцы-проповедники в рясах и заведенные по новому обычаю фрейлины, коим уже розданы веера, пока шьются иноземного покроя платья.

Остермана, уснувшего после обеда, фрейлины шаловливо будят, щекочут веерами. Где Анна? Немец отбивается, стонет:

— Ф-ферфлюхте! Я не знайт… Принцесс свой воля, принцесс не слушайт…

А вожжи свистят, хлещут кого попало.

— Анка! Оглохла, что ли, дрянь!

— Аннушка! Голубушка царевна! — вопят нянюшки, старцы, старицы.

Невеста сидит в нужнике, запертая сестрой Пашкой по злобе, из зависти. Раскачиваясь на судне, сплетает жгутом толстую черную косу, обильно смазанную репейным маслом. Выйти не спешит. Нарочно не откликается, чтобы весь дворец поднять на ноги. Зато отлупят Пашку-тихоню, материну угодницу. Запомнит, мерзкая тварь.

Попало в тот день обеим.