— Как же! Сына совращаю…

— Эка! Рада до смерти, отвязался я…

Ответил беспечно, искорки в глазах не погасли. Искорки не лопухинские, — куракинские.

О княгине больше не упоминали. Борис спросил, навещает ли дядя Авраам, вникает ли в хозяйство.

— Хо-одит… Крысится на тебя… Не иначе, говорит, твоему отцу княжество отвоевано в Германии, — забросил семью и достояние.

— Бог с ним… Губастов женился?

— Ага. На поповой дочери.

— Княжна здорова?

— Прыгает… Что ей!

Письма, привезенные из дома, Борис отложил. За ужином экзаменовал сына по немецкому. Зеленый суп из шпината остывал. Борис сердился, призывал в свидетели маркиза.

— Правильные глаголы, неправильные глаголы, — пропел Сен-Поль. — О мой принц, сами немцы часто путаются в них, как в тенетах!

Александр жаловался:

— Тут что ни уезд, то говор свой. А коли частить начнут, я ушами хлопаю — ни аза не понимаю. Лопочут и улыбаются… Смешон я им.

Тут Борис увидел самого себя — несмышленыша, жителя Ламбьянки. Так же вот озадачил стольника, привыкшего к боярскому степенному чину, европейский политес с улыбкой, со смешком.

— Дай срок, — сказал отец, — обкатаешься. А людей злых и хороших везде равные доли, какую страну ни возьми. Все мы люди, все человеки. Две ноги, две руки… Узришь в Лейдене, как профессор тело разнимает — жилы, и мясо, и требуху.

— Живого режет? — испугался Александр.

— Непременно, — засмеялся Борис. — Тебя первого под нож, за дурость.

— Это кто, лупоглазый такой, в передней висит? Звезда с тарелку… Курфюрст тутошний?

— Курфюрст.

— Он кого больше любит — нас или шведов?