Под вечер Дюбуа вылез из наемного экипажа в сотне шагов от дома Шатонефа. Свернул в переулок, вошел в боковые ворота, невидимкой проскользнул в конюшню.

Часа два после обеда граф посвящает лошадям. Выезды у посла Франции — на зависть всей Гааге. Отблеск Версаля играет на вензелях его кареты, на сбруе, на пряжках и кокарде кучера, но самое примечательное — шестерка выхоленных коней. Они — потомки мавританских скакунов, вывезенные из Испании, — главное сокровище Шатонефа.

Дюбуа вырос перед послом, как привидение. Мемуаристы в подробностях нарисуют эту сцену для потомков, как и дальнейшие похождения аббата.

Посол вздрогнул и спросил странного пришельца, что ему угодно. Это доставило аббату неописуемую радость.

— Ага, я обманул вас!

— Монсеньер обманет кого угодно, — сказал граф. — Вы бесподобный лицедей. Простите, могу ли я узнать, кого еще вы вводите в заблуждение?

— Барышников, граф. — Аббат хохотал и сморкался. — Я пополняю здесь мои коллекции. С Дюбуа сквалыги содрали бы втрое дороже. Увы, перед вами я беззащитен.

— Не хотите ли вы сказать…

— Да, да, дорогой друг, молю вас униженно. Ваши прелестные жеребята подросли, а я, вы знаете, поклонник красоты. Не только мраморной, хе-хе!.. В прежние годы я искал ее в женщинах, а теперь… Пою хвалу господу, когда вижу породистую лошадь, животное форм совершеннейших.

— Животное? Святотатство, монсеньер. Лошадь почти равна человеку.

Они прошли мимо бельгийских першеронов гигантской стати, — Дюбуа не взглянул на них. Его тянуло к жеребятам. Государственный советник замыслил пустить пыль в глаза парижанам.

— Мои юные испанцы, — и Шатонеф погладил доверчивую мордочку. — Вы разбиваете мне сердце, монсеньер.

— Полноте, милый мой. Этот благородный род, надеюсь, не вымирает.

Он прав, но до сих пор шестерка Шатонефа, быстрая и чуткая, уникального оттенка, черная до синевы, была единственной в Голландии, единственной во Франции.

— Убивайте меня, монсеньер! — понурился граф.

— Ой, мерзавец! — Дюбуа отскочил и замахнулся на жеребенка.

— Он укусил вас? — осведомился Шатонеф, не скрывая восторга. — Испанский темперамент, монсеньер. Пепито не сразу вас полюбит, но зато пылко. Дайте ему сахара!

Аббат притоптывал, лелеял припухший палец. Жеребята сбились в кучку, тоненько пофыркивали на чужого. Жалко отдавать… Но Шатонеф не находил в себе смелости противиться государственному советнику.

— Убивайте, убивайте, — повторял он. — Что ж, в Нормандии они мне ни к чему. В моем скромном именье… Не до парадов, монсеньер… Пора на покой.

— Полноте, дружок! Стыдитесь! Мы вас не отпустим.