Знакомый Борису антиквар навел справки, — картины, исчезнувшие из Парижа, попали в Роттердам, попали не вполне честным путем, и торговец не выставляет их, втихомолку выстерегает цену.

Александра в Роттердаме не знают. Отпустит чернявые редкие усишки насколько возможно — и хватит. Творение славного живописца он не отличит от любой мазни, — на то Огарков. Пока княжич одолевал в Лейдене фортификацию, физику, латынь, слуга брал уроки у знатока художеств и теперь сам знаток оных.

— Пуссен, француз Пуссен, заруби на носу, — твердит князь-боярин. — Не ошибешься? Не обманут тебя? Гляди в оба, эксперт!

Если бы не скудость, посол избавил бы Фильку от камердинерства, пустился бы с его помощью собирать картины. Где там, оброчных денег и то мало на обеды, на подарки.

— Пуссен слепого озарит, — отвечает Огарков, хмыкнув. — Краски пламенные, как бы от великого костра. Телесность персонажей опаленная, краснота горячая. Если сравнить с Рафаэлем… У того свет небесный, итальянского неба свет, райская радость. У Пуссена действо будто при пожаре. Будто под набатный звон кистью водил… Король Людовик плохо разумел Пуссена.

— Почему так, деревенщина?

— У короля праздники, гоп-тру-ля-ля! Пуссен не всегда с потешками в гармонии. Пуссен когда льстит, а когда в душу смотрит монарху…

Коли не остановишь Огаркова, до утра не закончит толкование.

— Найдете того коммерсанта, — наставлял посол. — Любопытствуйте только насчет цены и не спорьте. Вас послал иностранный магнат. Наймите квартиру поблизости, если удастся, то напротив, и наблюдайте.

Александр и Филька отбыли.

Томили безвестностью недолго. Низкорослый покупатель, похожий на хорька, приехал. Поселился в гостинице «Герцог Брабантский», в книге значится как шевалье де Сент-Альбен. По выговору судя, прирожденный француз.

«Семь таинств» ему проданы. Кроме того, выбрал несколько старинных книг. Заказал экипаж, с тем чтобы ехать вместе с грузом в Гаагу.

Здесь уже Куракин через голландских друзей взялся проследить. Шевалье снял комнаты над остерией «Герб княжества Нассау». Короба распотрошил, развесил картины, разложил на столе книги. Первый день не выходил никуда — задыхался от кашля, пил травяной чай.

Гаага не распознала Дюбуа. Прохожие оглядывались на замухрышку в потрепанном плаще, старомодного провинциала в огромном парике, — он закрывал костистое, узкое личико, и сквозь длинную, густую бахрому торчал лишь острый, красный от насморка, хлюпающий нос.

Смешного замухрышку видели в лавках букинистов. Купил альбом с видами Лондона, скособочившись от тяжести, вбежал в таверну, заказал кружку горячего вина. Ветер свистел немилосердно, каналы вздулись, на воде чернели сорванные ветки.