— Казус прискорбный. Его величество уступил чувству негодования, — все мы люди. Теперь крайне сожалеет. Питаю уверенность, граф, что подобного впредь не допустит.

— Я понимаю, положение царя трудное. Глаза Европы прикованы к малейшему его жесту.

— От страха они расширены к тому же, — подхватил Борис.

Шатонеф подлинно в аккорде или хитрит, подбивает на откровенности? На тонкую хитрость поди-ка неспособен…

— Я не сомневаюсь, — продолжает француз, облюбовав еще кусок поросенка, — царь охотно вложит меч в ножны и возьмет… кисть художника, циркуль — ведь дарования его разнообразны. Передают, он ловко рвет зубы. Верно? Кстати, мой принц, меня огорчил слух — царь недоволен наследником. Алексис не обнаружил охоты следовать отцовским путем. Ужасно! Как часто наши дети разочаровывают нас! Вообще, молодежь теперь… Но, может быть, это выдумки? Гаага — гнездо скорпионов, нигде не изливается столько яда.

— Все равно Россия вспять не повернет, — ответил Куракин. — Отведайте яблок моченых. К мясному они просятся.

— Чудовищные слухи, мой принц… Алексис, его высочество, бил несчастную Шарлотту по животу. Ногами по животу, беременную… Говорят, она умерла от побоев.

— В Гааге есть свидетели? — осведомился посол. — Подобные события происходят за дверью спальни.

— Однако кто-нибудь подсматривает в замочную скважину, мой принц.

«Ты небось охотник», — подумал Борис. Но интерес к наследнику — признак недурной. Во всяком случае, прежнее безразличие сбито. Пруссак говорит — замучил его граф, выведывал, прочен ли альянс с царем, нет ли каких обид.

— Париж молчит, — услышал Борис. — Я писал регенту, напишу еще… Все было бы проще, мой принц, если бы не Дюбуа.

Подался к московиту, добавил:

— Дюбуа заядлый англофил.

Имя послу знакомо. Известна ошеломляющая карьера аббата Дюбуа, ныне государственного советника, ведающего иностранными делами.

Шатонефу это имя, однажды произнесенное, не давало покоя. Яблоко укусил сердито, до сердцевины.

— Ужасное время, принц… Слуга значит больше, чем господин.

Граф ненавидит выскочку. Дюбуа — сын аптекаря. Подразнить бы графа… Знает ли он, что царь указал знатность считать не по рождению, а по годности?

Прощаясь, Шатонеф спохватился:

— Чуть не забыл… В английском посольстве волнение. Скребут, моют… Должен приехать Стенхоп. Лицо в Лондоне значительное. А ведь ему нет еще сорока.

Возраст, по мнению графа, мальчишеский. Что же обещает сей визит?