При Филиппе-регенте Дюбуа стал фактически первым министром. Кардинальский пурпур теперь ближе. Филипп сделал все, что мог. Король Георг обещал замолвить слово императору, но протекцию надо оплатить услугами.

Сближение с Англией, с державой-победительницей, обидчицей, задача не простая. Действовать нужно исподволь. Враждебность Испании весьма кстати, гасить ее нерасчетливо. Дюбуа внушает регенту, что наилучшая опора для Франции находится рядом, за Ламаншем.

— Позвольте мне прощупать почву. Ручаюсь вам, вы ничем не рискуете.

— Кланяться англичанам? — упрямился герцрг. — Толпа разобьет нам стекла.

— Испанцы укрепили Памплону. Пушки упираются нам в бок. Прочитайте, вот список новых кораблей! А кланяться мы вынуждены, война нас разорила. Так кому же? Надеюсь, не царю.

Шатонеф только что сообщил приглашение царя — вступить в альянс с Россией, Пруссией и Польшей.

— Что общего у нас с русскими? — кричал Дюбуа, бегая по кабинету. — Какой нам прок от них? Царь еще не разделался с Карлом.

Россия зовет французских купцов в балтийские порты, но за какими товарами? Рынок тамошний незнаком, — доказывал Дюбуа. В донесениях послов — анекдоты, курьезы, известия о погоде, о темпераменте русских женщин, о русской бане.

— Мы держим в России не дипломатов, а романистов. Научите их сперва работать…

— Царь нуждается в субсидиях, но французская казна обнищала. Предстоят выплаты Карлу — договор с ним действует еще полтора года.

— Вы наживете ненависть двух наций, шведской и английской, если уступите Петру. Ведь деньги он потратит на войско, на головорезов, ворвавшихся в Европу.

Условились не отталкивать царя, но тянуть время. В переговоры с Англией вступить с величайшей осторожностью, втайне от народа и от знати. Шатонефа посвящать незачем — Дюбуа выполнит деликатную миссию один.

Назначая Стенхопу встречу в Гааге, аббат писал:

«Если наши хозяева сблизятся, у вас будет довольно французского вина, а у меня — доброго эля».

6

6

Куракин, вводя сына на театрум бескровной баталии, сказал:

— Аббат Дюбуа, лишенный природной честности простого человека, воспринял от высших лишь худшие их свойства.

Баталия же разгоралась. Тишину Гааги разметал пригожим утром Джеймс Стенхоп. Сонные горожане в сорочках и колпаках припали к окнам. Дощатая мостовая гудела, рыдала под гороподобной каретой, черной с золотом. Кучер, бывший моряк, залихватски хлопал бичом и оглашал Гаагу длинными, забористыми матросскими ругательствами. Лорд пробил скопления крестьянских повозок у Большого рынка, всполошил лебедей, плававших в пруду у двухбашенного рыцарского дома, шокировал степенных, раскормленных часовых у зданий парламента — «зала кавалеров», «зала сословий», «зала договоров».