Иосиф согласился с товарищем и оставил его в покое. Герасим продолжил переписывать для обители книги и составлять библиотеку. Кассиан Босой и тут начал ухаживать за животными, из которых пока что в обители были два буйвола и две лошади.

Постепенно жизнь монастыря налаживалась, утрясалась. Каждый инок находил своё дело, своё место, приживался, обустраивался. Начали готовиться к зиме, запасали травы и коренья, малину и грибы, ставили печки, для этого даже наладили изготовление собственного кирпича.

На первые же скопленные деньги игумен, посовещавшись с советом старцев, купил у местного боярина Андрея Григорьева два села — Мечово и Новое в Рузском уезде. Заплатил за них тридцать рублей да мерина. Конечно, потребностей у монастыря ещё было немало: не хватало добротной одежды к зиме, нужны были колокола, пшеница, хорошие сани и телеги, да много чего. Но Иосиф думал о будущем, убеждал товарищей: будут села, будет и хлеб, и масло, и иной доход, жить сразу станет легче. Бедствовать и ждать подаяния, как советовал бескорыстный Нил Сорский, Иосиф не собирался. Он предпочитал сам крепко стоять на ногах, диктовать свою волю и князьям, и паломникам, в том числе и богатым, а не выпрашивать, заискивая, у них милостыню. Иосиф понимал свой грех перед Богом, гордыню, понимал и каялся, но отступать от своих принципов не хотел.

Пока что дела в обители складывались именно так, как он и мечтал в пору своих странствий. И тем не менее душу его точила какая-то неосознанная тревога, что-то тяготило и не давало покоя ни в дни напряжённого труда, ни в редкие минуты отдыха. Даже во время молитвы, в самые радостные моменты общения с Господом, порой налетала тень беспокойства и нарушала всё с трудом созданное гармоничное единство с Беспредельным. Наконец Иосиф не выдержал и обратился с молитвой ко Всевышнему: «Подскажи, чем нагрешил я, что делаю неправильно, за что караешь меня тревогой?» Он не получил скорого ответа, но не терял надежду, размышляя о причинах своего беспокойства, снова и снова обращаясь к Господу с просьбой подсказать, где совершил ошибку. Он даже прибегнул к молитве Афонских старцев, которой его научил когда-то Нил.

Ответ пришёл совсем неожиданно, когда он по традиции после утрени назначал послушание насельникам обители. Перед глазами его явился образ оставленной им полтора года назад Февронии, и отпечаталась чёткая мысль: отчего ты не узнаешь, что с ней? Он ясно понял, что именно этот вопрос давно тревожит его, не даёт покоя. Конечно, он сделал всё возможное, чтобы избыть свой грех, чтобы замолить его. Он почти добился своей цели, огромным физическим трудом и переутомлением воспитывая в себе бесстрастие, отдав все помыслы служению Спасителю. Однако ведь кроме греховной страсти существует ещё и ответственность за человека, которого ты, вольно или невольно поманив за собой, бросил, обманул. Что теперь с Февронией, как живёт она, жива ли? Не проклинает ли его? Не нуждается ли в чём? Может быть, это её укоряющая мысль доносится до него, лишает покоя?