Князь беседовал с Иосифом прямо в храме, куда то и дело заглядывали иноки и слуги князя, ожидавшие конца беседы. Рядом ходили чернецы, прибиравшие после службы храм, вольно-невольно прислушиваясь к беседе игумена с князем.

— Коли надо поговорить, пойдём в мою келью — там удобнее, — предложил Иосиф. — Я лишь на минуту задержусь.

Вышли на высокую паперть храма, Иосиф сделал несколько срочных распоряжений по поводу предстоящих на день работ в обители и пригласил гостя следовать за собой. Пути было — несколько десятков шагов. Иосиф во всём стремился к аскетизму — в одежде, в питании, работе, режиме жизни. Но на келью он не пожалел ни сил, ни времени: тут он собирался провести вторую половину своей жизни и много работать, потому постарался сделать её поудобнее. Домик его стоял на подклетях, был хорошо утеплён, имел просторные сени, удобную большую печь, светлую переднюю комнату. Пока что в ней стояли лишь стол, отцовский ещё сундук да лавки, висели несколько прибитых прямо к стенам деревянных полок. Однако Иосиф собирался заказать и стулья, и поставец для книг, какой видел у Кирилла Белозерского, где ему было так покойно и радостно. Пока до этого руки не доходили...

В келье ещё не выветрился запах свежего дерева, исходивший от самого домика, от недавно лишь срубленных лавок и стола. Князь, не дожидаясь приглашения, скинул свой тяжёлый кожух на лавку и сам сел по-хозяйски рядом, широко расставив ноги и опершись на них локтями. Борис, как и старший его брат, великий князь, был достаточно худощав, широкий дорогой пояс с позолотой и каменьями, надетый поверх кафтана, подчёркивал его стройную ещё талию, под которой только-только начало обрисовываться небольшое брюшко — знак сытой и довольной жизни. Князю едва перевалило за тридцать. Его чистое румяное лицо с крупными правильными чертами выглядело свежим, уверенным.

Сам Иосиф остался в чём пришёл — в чёрной мантии из толстого сукна и в чёрном же небольшом куколе на голове. Он сел за стол, так, чтобы ему было хорошо видно освещённое из окна лицо князя.

— Мы с братом Андреем решили выступить против нашего старшего брата, — тяжело вздохнув, объявил князь.

— Против государя? — удивился и даже напугался чего-то Иосиф.

— Да, против великого князя, — подтвердил гость, не желая теперь называть брата своим государем.

Помолчав и видя, что терпеливый игумен не собирается сам его расспрашивать и ждёт пояснений, князь Борис продолжил:

— Терпение наше иссякло. Я тебе уже рассказывал, как обидел нас Иоанн, когда не захотел поделиться наследством покойного брата Юрия. Обделил он нас и после новгородского похода, после которого мы кругом остались в убытках. Знаешь ты, как переманивает он наших лучших слуг, а жалоб на это даже слушать не желает. Недавно же сотворил и совсем небывалое: приказал арестовать против моей воли моего же слугу князя Оболенского-Лыку, прямо на его дворе, который я ему дал. Какую-то вину на него нашёл! Да только главная его вина в том, что он перешёл от Ивана ко мне на службу. Издавна такое право у бояр имелось — переходить по желанию от одного удельного князя к другому. А теперь он, видишь ли, лишил своих бояр такого права против их воли. Да и не об этом теперь речь, а о нас!