Вассиан закончил свой рассказ и замолк. Оба сидели в тишине, глядя, как за окном догасает короткий зимний день. Старший брат осмысливал рассказанное и пытался понять охватившие его чувства: воспоминания о Февронье, об их двух свиданиях в бане, ставших для него главным грехом и самым сладостным событием в жизни, сожаление, что всё безвозвратно позади, что он — отец, и где-то растёт его греховное семя, и, как ни скрывал сам от себя, свербила обыкновенная гадкая ревность, которой прежде он и вообще никогда не знавал.

Младший брат тоже вспоминал, но его мысли были более сладостными. Он вспоминал всё происшедшее с ним лишь как лёгкое приятное приключение, не оставившее никаких сожалений.

— Ну и что, как же вы расстались? — не вытерпел, спросил угрюмо Иосиф. — Она не просила что-то передать? Она не бедствует?

— Нет, дела у её мужа процветают, он недавно купил собственную лавку, в доме достаток. Так что возьми назад свои деньги.

Вассиан протянул Иосифу его же тряпицу с завёрнутыми монетами, а вместе с ней подал маленький свёрток. Иосиф развернул его. Там лежал крошечный вязаный башмачок с завязками-кисточками впереди.

— Это первая обувка твоего сына, если хочешь — храни, Февронья просила передать его тебе на память. Она долго ждала тебя, но теперь, кажется, успокоилась.

«Уж не ты ли окончательно утешил её?» — хотел язвительно спросить Иосиф младшего брата, но сдержался. Какое он имел право ревновать и выпытывать чего-то! Он получил то, чего хотел, — весть о ней, он снял с себя последнюю заботу, которая ещё тревожила его за стенами монастыря, теперь его больше ничего уже не связывает с мирской жизнью. А сын? Он ведь чужой. Так и надо запомнить для себя: чужой. Нет его. А башмачок? Он пусть лежит в сундуке.

Иосиф поблагодарил брата, встал и направился к выходу. Начиналась вечерня. Вассиан же был чрезвычайно рад, что старший не стал допытывать о произошедшем с ним дальше, что не пришлось обманывать и увёртываться, а тем паче говорить правду. Если уж не устоял пред таким дьявольским соблазном, как молодая страстная женщина, сам Иосиф, столь строгий и суровый к себе его брат, то чего уж спрашивать с него, с младшего?! Он тоже не устоял. Сначала — от желания помыться в горячей баньке, раз уж она истоплена и рядом. Затем, под воздействием медовухи и податливого женского тела, пропала пропадом и его невинность. Он не заставил Февронью долго себя уговаривать, забрал вещички в монастыре и совершил паломничество в спаленку Февроньи, где провёл безвылазно целую неделю, до самого прибытия её мужа. И там оба они день и ночь, почти беспрерывно навёрстывали всё упущенное ими в греховной плотской жизни. Уходил он от Февроньи рано утром, перед рассветом, измученный и опустошённый, без всяких эмоций и желаний. Да и она его особо не удерживала, будто отпускала должника, получив с него всё сполна. Он ещё неделю приходил в себя, до самой Москвы. Там помолился как следует и постарался забыть свой грех, радуясь, что может вновь вернуться к иноческой жизни, где нет ни женщин, ни ответственности перед ними.