— Это, конечно, доказать ещё надо, — робко заступался за владыку Новгородского наместник, — у меня ведь только устные доносы имеются...

— Так это ведь сразу было понятно, — не слушая робких доводов Китая, возмущался Иоанн. — Когда ещё подписи Репехова нашли на документах, надо было догадаться, что не обошлось тут без Феофила, что без его воли наместник не стал бы подписывать никаких архиепископских обещаний. Да и Казимир не дурак, не стал бы он без согласия Новгородского владыки в переговоры пускаться, переписку с кем попало вести! Кстати, где Репехов? Живой он ещё?

— Кажется, живой, — сказал Василий Долматов, который чаще других занимался новгородскими делами и знал о них больше всех.

— Узнай немедля, и если живой, если в состоянии ещё говорить, доставить его мне немедленно, хоть из-под земли! Я сам его допрошу!

Через три дня Репехов был уже у Иоанна. Он содержался в Коломенской крепости с другими пленными новгородцами и ждал своей участи. Репехов перенёс несколько допросов, правда, без особых жестокостей и пыток, признал свою вину, назвал уже арестованных сообщников, и его оставили в покое. Но не отпустили на волю и даже не отправили в монастырь, что в его положении было бы наилегчайшим из наказаний. Его продолжали держать в тесной каменной темнице, и он испытывал все лишения, выпадающие на долю заключённых тяжких преступников: холод, голод, болезни и одиночество. Первые, полгода он продолжал ещё надеяться на Феофила, на его обещание помочь, вызволить. Но в последние месяцы, когда наступили осенние дожди и холода и его камера начала покрываться влагой и плесенью, Репехова скрутил ревматизм, и он понял, что надеется напрасно и что долго так не протянет. Ему стало страшно. Страшно по-настоящему. Потому что тут, в застенке, задумываясь о своей жизни, он внезапно понял, что в свои пятьдесят лет он ещё и не жил по-настоящему. Всё суетился, прислуживал владыке, хлопотал о чужих делах, мечтая о покойной достойной жизни во главе какого-нибудь монастыря, а возможно, и всей епархии. О жизни, которая наступит «потом», как награда за его нелёгкий суетный труд на благо других людей. И вот наступило это «потом», и Репехов понял, что больше ничего уже для него не будет, кроме сырой камеры, похожей на погреб с дверью, и впереди его ждут лишь страдания и мучительная смерть без прощения и покаяния.

И душа его взбунтовалась. Он хотел жить. Он страстно хотел жить и согласен был даже на самый строгий монастырь. Он готов был уже без пыток и насилия, за одно лишь обещание помилования, сказать государю Московскому всё, что знал о Феофиле, о других его сообщниках. Он хотел подать прошение Иоанну о помиловании, но тут, как по Божию промыслу, за ним приехали.