Они стали обсуждать неотложное, то, что беспокоило всех: Скопин с де ла Гарди взяли Переславль. Там была уже их ставка. Всё ближе и ближе подходят русские и шведы к Москве. И эти вести заставляли задуматься, к тому же по лагерю стали бродить ненужные слухи…

Дверь несмело скрипнула, и в комнату вошёл сначала Юрий Хворостинин, за ним бочком Третьяков, и оба были смущены с чего-то… А-а, вот и ещё очередная худая новость: уже и Александровская слобода за Скопиным, он перешёл туда, там его ставка теперь. Совсем, совсем близко от Троицы.

— Сапега прислал письмо: просит помощь у Рожинского! — с юношеским восторгом выпалил князь Юрий. Ему, чудаковатому, читающему не те книги, и всё небогословские, царь почему-то прощал многое. И Петька Третьяков пускал его вперёд к царю, когда приходили худые новости, с хорошими бежал тотчас же сам.

— А где её взять-то? — засопел Салтыков, очнувшись от послеобеденной дремоты, и уткнулся в свою братину с вином, царским угощением.

Трубецкой же сидел и странно жмурился, глаза у него слипались: он устал, не выспался. Вот только что, ночью, он вернулся из-под Коломны, сходил туда с полком впустую. Сейчас же он сидел, и голова у него сама собой клонилась к столу от хмельного царского пития. Вот-вот, казалось, упадёт, и он стукнется лбом о стол… «При всех-то!» Он вздрогнул от этой мысли и вскинул вверх голову, повёл красными глазами по сторонам. Но никто вроде бы ничего не заметил. И он успокоился, растянул рот в глубоком зевке.

Матюшка покосился на него.

«Уж не к гулящим ли женкам стал заглядывать Трубецкой, как вон тот атаман с Дона…»

Но ему не дали додумать об этом.

Теперь хорошую новость сообщил уже сам Третьяков.

— Урусов перекрыл дорогу из Слободы на Москву, не пропускает туда хлеб! Лазутчики доносят: там уже начался голод и чернь вот-вот скинет Шуйского! — с трепетом, поспешно стал выкладывать он дальше.

— Запиши, — велел Димитрий ему, — когда Урусов вернётся, пожалую его шубой на соболях!

Хвастанул Матюшка в нём, хвастанул в очередной раз. Шуб у него уже не было, их куда-то растащили московские дьяки. А перед его мысленным взором мелькнуло лицо ногайского князя: упрямый подбородок, чёрный волос, чуть вьётся, взгляд дерзок, очень дерзок… Но такие были ему по нраву… «Тот не вот этот, Плещеев, скользкий, как медуза!»

Плещеев перехватил его взгляд и засмеялся, затем льстиво промолвил, наклонив в его сторону голову: «Велик и мал живёт государевым жалованьем!..»

Он был любезен лишь с ним, с царём.

Глава 14 ПОД СМОЛЕНСКОМ

Глава 14

ПОД СМОЛЕНСКОМ