Сев в кресло, он, сухой и невысокий ростом, чуть в нём не утонул. Он дождался, пока не стихнет шум, затем уже велел: «Приведите Модзелевского!»

И прапорщик, стоявший у двери, тотчас же вышел. Через минуту жолнеры ввели в зал молодого гусара с нашивками ротмистра.

Гусар переступил порог, остановился и невольно поёжился под суровыми взглядами рыцарей, восседавших тут, в трапезной с низкими и крутыми сводами, похожей на мрачный каземат.

— Пан Модзелевский, прошу сюда! — показал Жолкевский на середину зала. — Сюда, сюда, ближе, — пускай все видят!

Гусар прошёл вперёд, встал перед ним и бойко взметнул вверх взгляд, надеясь по выражению его лица определить свою судьбу. Но лицо гетмана, усталое, с морщинами от пережитого и забот, ему ведь шёл уже шестьдесят четвёртый год, не выражало ничего. И наш гусар поник, отвёл в сторону глаза. На его простоватое лицо набежала тень, и сразу же обвисли его красивые усы. И он стал выглядеть так, будто всю ночь кутил с дружками, под утро же свалился пьяным, но его тут же подняли и привели, хмельного, полусонного и неумытого, сюда, на суд чести, где кто-то будет решать за него — жить ему или нет. И в то же время во всей его статной фигуре сквозила удаль, сила, молодость, напор. И он плевал на всякую опасность, и в том числе на ту, что странным образом придвинулась к нему вплотную.

Жолкевский напомнил всем, зачем они собрались. Он не стал повторять обвинения ротмистру и предложил послушать его самого, что скажет тот в своё оправдание. Но рыцари, рассеивая скуку после обеда и разминаясь на травлю слабого и на загон: ату его, ату! — зашевелились нервно все.

— Панове, это же позор!..

— Тише, тише! — поднял руку гетман. — Так ты нашёл того татарина? — спросил он ротмистра. — Как его, говоришь, а?

— Лупин, пан гетман, — вяло ответил тот и опустил голову. — Нет, не нашёл…

«Ну всё, теперь никто уже не поможет тебе! — мелькнуло у Жолкевского. Он знал, что если дисциплинарный механизм запущен на войне, то остановить его нелегко, и, сожалея, взирал с досадой на гусара. — Молодой, горячая голова, добрый рубака. А вот чуть отпустишь вожжи — так сразу грабить… Не пресечь — начнётся разбой!»

Он перевёл взгляд на рыцарей, ожидая, что скажут они, хотя догадывался, что судьба ротмистра была предрешена. Сейчас, однако, ему было не до суда, не до этого мальчишки-ротмистра. Тот напакостил, да напакостил-то по-мелкому, и не может выпутаться из этого дела. Его беспокоило иное: начавшаяся с большой задержкой военная кампания против Московии оборачивалась затяжной войной… «При опустевшей-то королевской казне!» И вину за это он мысленно возлагал в немалой степени на короля. Сначала тот, ещё до похода, разгласил о нём по всей Европе… «Вести дошли даже до Рима, до папы!» Затем, разумеется, он вынужден был начать его. И всё откладывал и откладывал выступление… «Вот и дотянул до осени!»