К столу подали водку и закуску.

— Ну, что скажете, думники? — спросил Димитрий их.

— А что говорить-то, государь! — поднял на него простоватые глаза Плещеев. — Мы ведь за тебя стоим… Ить постоим!

— Не стоять, Григорий, а решать надо, как быть далее, — ухмыльнулся Сицкий над Плещеевым: тот был туговат на голову.

— Ну так и решай, думец! — выпучив подслеповатые глаза, огрызнулся Плещеев.

— А я говорил уже давно: уходить надо от Рожинского. На худое он повернул. Вот попомни моё слово, государь, отступится он от тебя!

— Но куда, куда?!

— В Тулу, а лучше в Калугу, — заговорил Третьяков, слегка играя голосом. — Там Скотницкий, воевода крепкий, тебе крест целовал…

— Сегодня целуют, а завтра воруют! — визгливо, фальцетом вскрикнул Димитрий.

Жалобный голос и затравленное выражение на его лице неприятно поразили Трубецкого. И у него впервые закралась тревожная мысль: держаться ли его дальше?..

— Государь, положись на нас, — сказал он, отгоняя сомнение. — Устроим так, что ни одна польская душа не узнает.

— Поднять донцов! С ними прорвёмся, уйдём! — появился в горнице и сразу же заговорил Михалка Бутурлин, на мгновение закатил, как капризная девица, свои скрытные, затянутые туманом глаза.

Матюшка махнул на него рукой, дескать, сядь и слушай:

— Ты что — здесь всех умней?!

И Михалка покорно прошёл в горницу и сел на лавку рядом с дьяком.

— Рожинский порубит, ох порубит! — закачал головой Плещеев; он испугался, завеяло большой дракой…

— Среди гусар много верных тебе, государь. Они, глядишь, помогут.

— Алексей Юрьевич, ты говори дело! Весь стан ещё прихвати! — оборвал Димитрий Сицкого, не понимая, то ли тот говорит серьёзно, то ли, а его хватит, ломает из себя дурака… «Хитёр и умён — всё равно извернётся!.. А ещё князь!»

— Тихо надо, тихо, только донцов. С шумом — пропадём. А так — как бы на прогулку, или вылазку, — подал опять голос Третьяков.

— А идти надо на Москву. Так никто ни о чём и не догадается. Ну, чего бы это тебе, государь, к Шуйскому-то уходить?