В московском Кремле

Никогда такого еще не было, чтобы Хасана хотели съесть. Воронов не едят, не принято, но сегодня утром едва не угодил Хасан в котел. Любопытство и жадность едва не погубили древнюю птицу.

И ведь он совсем не был голодным. В лагере ополчения за Белым городом, где стояло татарское войско царевича Арслана, ворона привечали и всегда угощали. Ведь говорить умеет, птица, а Аллаха славит! Но очень, очень хотелось посмотреть Хасану на то, что творится сейчас за каменной стеной, где он бывал и где сейчас почему-то поселились враги тех, за кем ворон приглядывал. Ну, и в Кремле всегда было очень много блестящих штучек.

Хасан покинул татарский лагерь, быстро набрал высоту, миновал речку Яузу, перелетел кремлевскую стену и сделал круг над колокольней Ивана Великого. Удивительно, Хасан помнил этого самого Ивана еще десятилетним мальчишкой, нескладным, худосочным, в княжеской шапке, съезжающей на глаза. Как он смеялся, когда хан Шах-Али впервые показал ему Хасана, и тот говорил ему русские слова. И вот вырос тот мальчуган, стал крупным мужем и великим правителем, свершил много подвигов, но тоже состарился и умер. Умирают все, уж кто-кто, а Хасан это знает точно. Но этот Иван оставил после себя не только могилу с покосившимся крестом, а храм и колокольню, выше которой нет ничего на свете. Даже минареты Казани не попирали неба так смело.

Хасан уселся на перекладину креста, венчающего купол колокольни. Да, обветшал нынче купол, облезла с него позолота. А ведь когда-то на десятки верст виднелось сияние этого купола в лучах восходящего солнца. И ворон, впервые его увидев, даже клюв открыл. Как же давно это было…

Хасан поглядел вниз. Ему приходилось видеть голодных людей, но никогда так много сразу. Истощавшие до предела, полудохлые призраки бродили по улицам осажденной столицы. Все в добрых одеждах, в шелках и парче, все в собольих шапках, потому что изрядно порылись в боярских и княжеских сундуках, но истощавшие до предела.

Еды в Кремле больше не осталось. Никакой. Ни горстки муки, ни плошки масла. Поляки слили и съели даже масло из церковных кадил. Давно поели всех собак и кошек, и даже мышей с крысами. Ворон слышал, что некоторые осажденные не погнушались даже человечиной, но тайно.

Не тронули лишь лошадей, богатая шляхта берегла их до последнего. Без лошади шляхтич – плохой воин, а поляки еще надеялись повоевать. Около конюшен круглосуточно стояла вооруженная охрана. Но лошадям тоже нужен корм, а его не было, даже пожухлую августовскую траву уже подъели всю. От бескормицы лошади умирали. И тогда их рубили на куски и ели, оставляя только гривы, хвосты и копыта, грызли ребра, варили шкуру. Лошадиная голова стоила 30 золотых. Золота в Креме было много, еды – нет! Сытый после угощения в татарском лагере Хасан испытал даже что-то сродни сочувствию к голодным ляхам.