Сегодня в первый раз на губах дона Педро мелькнула злорадная улыбка, плохо вяжущаяся с апостольским выражением его лица.

Она была вызвана, конечно, не мной, но в подобных случаях нужно держать себя в руках, чтобы этого не мог видеть никто. Когда он прощался после обеда с Изабеллой, в его глазах мелькнул огонёк тайного триумфа. Когда его глаза встретились с моими, этот огонёк сразу погас, как будто его никогда и не было. Но я ясно видел его. И я знаю, что он теперь понял всё и надеется извлечь из этого большую для себя пользу.

Присутствие Изабеллы придаёт ещё больший азарт игре приятно воображать, что эта прекрасная и гордая женщина будет на коленях умолять пощадить жизнь её мужа, а ты или согласишься, или отвергнешь её просьбу, смотря по обстоятельствам. Желал бы я знать, как поступит Изабелла, если дело дойдёт до этого впрочем, я надеюсь, что дело не дойдёт до такой крайности.

Несколько позднее дон Педро нарочно зашёл ко мне, чтобы переговорить относительно какого-то человека, которого арестовали за продажу недозволенных брошюр богословского содержания. Вследствие необычного образа действий, которого держался дон Педро относительно еретиков, доносы сыпались к нему, как из рога изобилия: не Бог знает каким грехом казалось заработать немного денег, донося на человека, если известно, что он отделается тюремным заключением на месяц я штрафом. Торговля запрещёнными книгами является, вврочем, делом серьёзным. А дон Педро предложил мне отпустить этого человека!

— Он был только орудием, — говорил он, — кроме того, он осознал своё преступление.

Конечно, осознаешь своё преступление, впереди видны пытки и костёр.

— Неужели мы не можем отпустить его, дон Хаим? — спросил дон Педро. — Это не по правилам, я это понимаю. Но иногда снисходительностью можно сделать больше, чем строгостью и суровостью.

Это было довольно дипломатично со стороны дона Педро, но захватить меня врасплох было мудрено.

— Что касается души этого человека, то, конечно, в этом деле вы являетесь единственным судьёй, и я не стану оспаривать вашего приговора. Но его преступление остаётся, и я обязан предать суду этого человека, если бы вы и отпустили его. Это дело получило теперь огласку, а закон требует в этом случае смерти. Я должен предоставить мудрости святой церкви решить, что лучше в подобных обстоятельствах — строгость или милосердие, хотя до сего времени она не очень-то была склонна к первой. Если я не ошибаюсь, в день вашего приезда вы сами говорили, что в своих мерах она, к сожалению, не может обойтись без строгости.