— Это правда, — отвечал он. — Может быть, без неё и нельзя обойтись. На вас это неприятно подействовало, дон Хаим. Но когда я вижу этих несчастных людей, которым приходится терпеть за грехи других, мне всегда бывает жаль их. Преследований избежать нельзя, но, мне кажется, нет надобности возбуждать их постоянно. Люди, занятые моим делом, обыкновенно слывут жестокими и очень часто это неверно. Вы, вероятно, были того же мнения обо мне, дон Хаим. Это я заключаю по некоторым вашим словам, сказанным в день моего приезда.
— Я считаю вас ревностным пастырем и продолжаю думать так до сих пор, ваше преподобие. Чувства, вами выраженные, делают честь вашему сердцу, и я желаю только заслужить ваше расположение, чем могу. Но в этом случае, к сожалению, я не могу уступить вам. Закон не оставляет для меня никакого выбора.
— Я боялся, что вы так и ответите мне. Ну пусть всё идёт своим чередом, — сказал он и простился со мной.
Было чрезвычайно забавно видеть дона Педро в роли адвоката, хлопочущего о помиловании. Мне удалось узнать кое-что о его прошлой жизни, и эта внезапная мягкость сердца показалась мне особенно интересной. Что касается торговца запрещёнными книгами, то я не могу ему ничем помочь. Он не должен был позволять, чтобы его поймали так легко. Человек, занимающийся таким ремеслом, похож на человека, идущего на битву: ему может посчастливиться, но он может и встретить смерть. Это уж не моя вина. Хотел бы я знать, какие цели преследовал дон Педро, разыгрывая эту маленькую комедию.
Теперь уже довольно поздно. Неужели он не нашёл против меня достаточно улик? После обеда он смотрел так самоуверенно. Может быть, ему надо преодолеть некоторые затруднения. Если бы ему удалось вкрасться в моё доверие, то это, конечно, облегчило бы ему его задачу. Впрочем, мне всё равно — готов ли он или нет. Он ведёт тонкую игру и предаёт себя в мои руки.
Через день или два он переезжает в собственное помещение. Теперь, дон Педро, судьба наша будет скоро решена.
Судьба решена.
Сегодня после обеда я вернулся домой неожиданно. Пройдя через залу, которая вела в жилые комнаты, и раздвинув портьеры, отделявшие её от ближайшей комнаты, я увидел мою жену, которая стояла у окна и смотрела на площадь, уже окутанную темнотой.
По своему обыкновению, я закрыл дверь очень тихо. Ковёр заглушал звук моих шагов. Кроме того, я ходил лёгкой, бесшумной походкой — наследственной с материнской стороны походкой тигра, как говорили. Моя жена не слышала моего приближения и продолжала стоять у окна, глядя на умирающий день. Она стояла безмолвно, только её губы шевелились. Мне хорошо был виден её профиль, на который падал последний отблеск света. Я не хотел застать её врасплох — к чему? — но в выражении её лица было что-то такое, что заставило меня остановиться и затаить дыхание. Я не мог разобрать слов, которые она произнесла. Осторожно подвигаясь вперёд, я подошёл к ней почти вплотную, так что мог слышать то, что она шептала.