Вот он схватил первую жертву невзирая на то, виновна она или нет. Её вздёргивают на дыбу и пытают до тех пор, пока она не сознается, в чём нужно, как относительно себя, так и относительно дюжины других лиц. Затем эту жертву бросают в тюрьму, неизвестно за что и по какому праву. Вот цепь уже захватила целую сотню людей. И, конечно, среди них всегда окажутся такие, которые не вполне слепы и послушны, как этого требует церковь, которые богаты и, может быть, прекрасны, если это женщины. Церковные каноны вбиваются в сердце каждого, словно железные гвозди, разделяя родителей и детей, мужей и жён. Все связи рушатся, если падёт подозрение на кого-либо из членов семьи: дети считают себя тогда свободными от повиновения родителям. Жёны перестают соблюдать обеты верности. Жена и дети такого человека, если он даже неповинен, изгоняются, как нищие, на них ложится клеймо позора. А когда сын делает донос на отца или жена на мужа, то они получают награду и наследство. Надо удивляться ещё, если кому-нибудь удаётся избегнуть доноса.
Раз жертва попалась, для неё уже мало надежды: ни Божеские, ни человеческие законы не могут её спасти, если не захочет того инквизитор. Конечно, можно жаловаться в Рим, если есть деньги и досуг! Но если и придёт оттуда отмена приговора, то что в ней толку для человека, тело которого всё изломано при пытках или уже начало гнить в тюрьме? Конечно, они могли бы защищать себя. Но как? Все улики и имена свидетелей скрываются от них. Принимается свидетельство любого негодяя. При таких условиях сам святой Павел едва ли ускользнул бы от обвинения.
«Пусть те, которые осуждены невинно, ободрятся, — говорит Франческо Пенья, — ибо они страдают за истину и получат пальму мученичества».
Воистину, если б у меня не было такой крепкой веры, я сам сделался бы еретиком. Но какое я имею право порицать? Разве я сам не пустил в ход эти средства, чтобы добыть себе жену? Мне кажется, что когда человек стоит уже в конце своей жизни и оглядывается назад, то он видит вещи в совершенно другом свете и, быть может, в более верном, но уже поздно.
Время идёт. Я довольно давно не вижу Изабеллу — неделю или, самое большее, дней десять. Странно, что я ещё хочу видеть ту, которая с нетерпением ждёт моей смерти. Но из всех странных вещей в жизни — любовь самая странная.
Сегодня утром мы сидели за столом после завтрака. Я смотрел на неё, ожидая от неё слова, которое могло бы смягчить наши отношения за эти последние дни. Это было, конечно, неразумно с моей стороны. Она как-то невзначай упомянула о доне Рюнце. Не знаю почему, но она не любит его. Она предпочитает Альдани, на которого нельзя положиться, — быть может, потому, что он, как итальянец, обладает такими мягкими манерами.