Инквизитор затрясся как в лихорадке.

— Вы обещаете пощадить меня, если я подпишу приказы?

— Обещаю.

— А какое ручательство в том, что вы сдержите своё слово?

— Никакого, конечно. Это один из тех случаев, когда приходится рисковать. Я уже говорил вам об этом. Но время не ждёт. Решайтесь.

Он провёл рукой по лбу, взял лист бумаги и написал приказ.

— Отлично. Теперь после моей подписи пусть подпишет ещё дон Альвар. Я здесь хозяин, пока захочу. Развяжите ему руки, — сказал я, написав своё имя, — и дайте ему чернил и перо.

Дон Педро бросил на меня яростный взгляд.

— Так-то, достопочтенный отец. Я хочу, чтобы всё было в порядке. Теперь потрудитесь передать мне все находящиеся у вас бумаги, имеющие какое-либо отношение ко мне. Мне хотелось бы иметь их у себя на память о моих друзьях. Я мог бы, конечно, взять их и сам. Стоило бы только порыться в ящиках вашего стола. Но вам лучше известно, где они лежат, и поэтому вы избавите меня от лишних хлопот.

Он открыл ящик стола и подал мне связку бумаг. Я бросил на них беглый взгляд: тут находилось как раз то, что мне было нужно. Может быть, здесь были не все бумаги, но теперь это не имело особого значения: мне уже было всё равно, какие у меня друзья и враги в Брюсселе и Мадриде. Знать это было бы удовлетворением простого любопытства, не более.

С минуту мне хотелось потребовать у него также и письмо моей жены. Но у меня не было уверенности в том, что, уничтожив свой первый черновой набросок, она действительно отправила потом своё письмо. Если, послушавшись внутреннего, предостерегавшего её голоса, она не сделала этого, то я только выдал бы её инквизитору. Поэтому я решил не говорить об этом письме.

— Прошу извинения за то, что на короткое время мне придётся связать вас, как и всех остальных, — сказал я дону Педро. — На самое короткое время. Вот так. Так будет хорошо.

Я приказал моим людям отнести дона Альвара и его троих солдат во внутренние апартаменты и ждать меня в приёмной.

— Ну, дон Педро, теперь мы с вами наедине. И нам нужно поговорить о донне Изабелле.

Он дико взглянул на меня.

— Я боюсь, что её красота вредно подействовала на ваше душевное спокойствие. Вы слишком подолгу смотрели на её прекрасные глаза и белую шею.

— Дон Хаим, поверьте мне…

— Я сам видел всё. Мы теперь говорим без свидетелей, и вам нечего бояться за вашу репутацию: я не стану где-либо воспроизводить наш разговор. Но для того чтобы спасти вас от новых искушений, если когда-нибудь вы опять встретитесь с ней, я хочу выколоть вам глаза.

Выражение его лица было ужасно. Несколько минут он не мог говорить.