— Не знаю, дон Хаим. Их у меня забрали.

— Что это значит? — спросил я караульного офицера.

— В приказе нет ни слова о вещах, — отвечал он.

— Ах, вы, жадные канальи! Мне стыдно за вас! Принесите всё сию минуту! А где другие арестованные?

— Какие другие? — спросил он с удивлением.

— Ах, я дал вам не ту бумагу. Под конец совещания мы по некоторым причинам решили освободить их всех. Вот второй приказ.

Я вынул бумагу, которую нарочно не показал ему сразу, и передал ему.

Он внимательно прочёл её, затем посмотрел на меня и сказал:

— Вот странный приказ, сеньор.

— Вы, должно быть, пьяны или сошли с ума, — холодно отвечал я. — Обсуждать данные вам приказания! При моём правлении таких вещей не бывало в Гертруденберге. Исполняйте приказание немедленно, или я прикажу посадить вас под арест за пьянство во время исполнения служебных обязанностей!

Я умел говорить с солдатами. Мне говорили, что в подобных случаях мой голос приобретает жуткие интонации. Кроме того, ведь этот караульный офицер на знал действительного положения вещей. Может быть, меня восстановили в должности — никто этого не знал.

Офицер отправился.

Через некоторое время тюремные ворота медленно открылись и показался длинный ряд жалких фигур. Они были едва прикрыты лохмотьями, дрожали от холода, некоторые едва могли держаться на ногах. Я и не думал, что их будет так много.

Что мне теперь с ними делать? Имея позади себя толпу больных, плачущих людей, нечего было и рассчитывать пробиться через ворота. Приходилось брать с собой только тех, которые не были ещё изувечены и могли двигаться. Остальные должны были остаться. Это было очень неприятно, но делать было нечего.

Мы отвели этих несчастных людей в один из глухих переулков, подальше от главных улиц, и здесь произвели их разбор. Многие плакали и просили взять их с собой: ещё жива была в памяти резня, происшедшая в других городах. Но я был неумолим. Те, которые уже не могут жить дольше, должны уступить своё место другим, более жизнеспособным. Таков великий закон жизни. Это жестоко, но это так.

Мы оставили их здесь же, на тёмной, холодной улице, предоставляя им самим спастись или погибнуть. Может быть, их возьмут к себе какие-нибудь сердобольные люди, несмотря на страшную опасность для тех, кто решился бы приютить их у себя, а может быть, и не возьмут. Мы ничего не могли сделать для них. И мы поскакали дальше во мраке: топот наших лошадей заглушал их тихие вопли.

Скоро мы прибыли к тёмному проходу, носившему название Чёртова переулка. Это было скверное место, в самой плохой части города. Здесь всегда стоял скверный запах, несмотря даже на холодное время года. Но губернатору Гертруденберга приходилось уезжать из города словно вору, ночью, незаметно, без проводов.