Надежда на бедных жителей окраин города, к которым посылала Марион, также рушилась: на них нельзя было рассчитывать.

Когда мы дошли до площадки, откуда был ход с одной стороны прямо в зал заседаний совета, а с другой — в комнаты принца, ван Гульст отворил последнюю дверь и произнёс:

— Баронесса, не угодно ли будет вам подождать здесь, пока не кончится заседание.

— Баронесса ван Гульст, я бы покорнейше просил вас присутствовать на заседании, — сказал я, не дав ей времени для ответа.

Ван Гульст поднял брови.

— Это моя жена, а даме не пристало присутствовать на заседании.

— Я знаю. Но я могу приглашать на заседания, кого хочу.

— Я пойду, — сказала Марион.

Барон взглянул ей прямо в лицо, как будто хотел уничтожить это первое непослушание. Но через минуту он опомнился и пожал плечами.

— Как вам будет угодно, — сказал он.

Привратник отворил дверь, и мы вошли. Мне бросилось в глаза огромное окно с цветными стёклами, на которых был изображён герб города. Вчера я смотрел, как в этом окне медленно умирал свет солнца, как будто он тонул в крови. Теперь стекло было освещено слабым утренним светом. На стенах, на полу, на лицах усталых, измученных от бессонной ночи советников, — везде лежал этот холодный серебряный свет нового дня, который ещё ничего не знает о разыгравшихся накануне страстях. Холодно лежал этот свет на креслах, на столе, на перьях и бумагах перед секретарями, которые поднялись вместе с другими и бросали на меня полулюбопытные, полуиспуганные взоры.

Глубокое молчание воцарилось в зале, и на многих лицах ясно выразилось беспокойство. Я не мог видеть своего, но я знаю, что я бледен, как смерть. На мне было чёрное одеяние, и я чувствовал, что с бледным лицом и с ярко горящими глазами я мог представиться им ангелом мщения. Ван Гульст заключил со мной надёжную сделку, но он ничем не оградил в ней других.

Я медленно поднялся к своему креслу. Тишина была такая, что я мог слышать даже шум своих шагов по мягкому ковру. Когда я сел, резко пробили часы. Было без четверти семь.

Потом опять настала тишина. Только извне долетал до моих ушей тихий, неясный гул, словно похожий на шум отдалённой реки. То просыпался город.

Встал ван Сильт и начал:

— Ваше превосходительство, мы глубоко сожалеем о том, что случилось вчера, и просим извинить нас. Мы ошиблись; но мы чувствовали свою ответственность за безопасность города, и поэтому мы поступили так, не имея каких-либо гнусных намерений. Мы верим, что вы простите нас.

— Чем же вы готовы искупить свою вину передо мной? — холодно спросил я.

— Совет уже просил вас о прощении.