– Это я понимаю. Надеешься, что у нашего Геркулеса семь пятниц на неделе? Глядишь, простит?

Лет опустил голову, потом кивнул:

– Надеюсь.

– А зачем я тебе нужен, Квинт? Если цезарь сохранит мне жизнь, я стану префектом лагерей.

– Не держи меня за Перенниса. И за Идония, которого ослепил блеск доставшейся ему власти. Я не так глуп, как тебе кажется, и вполне осознаю, что следующим за тобой вполне могу стать я.

– Короче, поможешь?

– Что я должен сделать?

– Пусть сюда спустится Марция.

Лет удивленно глянул на заключенного. Пожал плечами:

– Что-то я не совсем понимаю…

В следующее мгновение из-за угла появился император и заинтересованно спросил:

– Я тоже не понимаю, зачем Марция?

– Хочу проститься.

– А-а, – понимающе кивнул император, – старая любовь не забывается.

Бебий глянул на него. Ему страстно захотелось срезать Коммода каким-нибудь острым словечком, обидеть, пристыдить, наконец, С трудом удержался, сообразил, что ирония здесь неуместна.

Он бросил взгляд на ждущего ответа императора – все такого же высокого, плечистого, может, немного обрюзгшего, но все еще очень представительного и величавого. Тот был в расшитом золотом далматике, на плечах пурпурная накидка, на голове корона в форме крепостной стены. Волосы тоже поредели и заметно выцвели, порыжели. Таков он был, император Марк Коммод Аврелий Антонин. Истина открылась Бебию сразу, цельно и пронзительно – Луций, намекая на его прежнюю любовь, вовсе не пошучивал, не иронизировал, не пытался обидеть пленника. Он просто сообщал факт, до которого сумел додуматься. Сообщал его как некое откровение или открытие. Что поделать, если боги поскупились и при рождении наградили его способностью рождать только самые обыденные, давным-давно пережеванные истины. Понятно, он сам воспринимал их как величайшие, гениальные озарения. Ему нестерпимо хотелось как можно скорее воплотить их в жизнь.

Эта догадка ввергла Бебия в уныние. Если его жизнь зависит от подобного недалекого, простоватого, уверовавшего в свою исключительность любителя гладиаторских боев, его, Бебия, песенка спета. Этот не выпустит. Коммод – раб своих фантазий, более похожих на причуды идиота, держится за них, как избалованный ребенок держится за свои капризы. Пусть они будут ему во вред, он все равно исполнит их, ведь никто не посмеет возразить ему, ткнуть носом в собственную глупость. Следовательно, стоит ему вбить в голову, что только поединок с Бебием способен восстановить мир и спокойствие в столице, он пойдет напролом. Коммод из тех, кто не привык отступать перед трудностями.