Отряхнув с одежды капли воды, похожие на рыбью чешую, Ла Гранж вошел в дом. За ним потянулся ласковый рыжий пес.

– Пшел! Метлы дам! – прогнал собаку старческий голос. – Аа! – то вы, пан, – заулыбалась высокая старая полька, несмотря на возраст, очень крепкая.

– Да, пани Ядвига, это я. Вас никто не тревожил, не обижал? – Людвиг поцеловал хозяйке дома руку.

– Со мной – Матка Воска. А к вам забегала паненка Стася. Сказала, что ждет вас.

– Да? – Ла Гранж глянул на себя в зеркало, висящее в прихожей. Он был мокрый и грязный.

– Вода в кухне, – пани Ядвига, собрав все морщины на лице, понимающе улыбнулась.

Через тридцать минут Людвиг, чистый и прилизанный, шел в сторону школы. Постучал в дверь. В комнате у стола стояла

Стася, а спиной к двери сидел человек. Стася, улыбаясь, сказала: «Теперь у меня два учителя французского языка».

Как и все поляки, особенно польки, она мечтала о Париже, хотела знать французский, восхищалась Францией и только от нее ждала благополучия для Польши.

Мужчина встал и сказал: «Я – Валевский».

Здесь, в глухом Сохачеве, где в лесах и по дорогам шныряли разъезды двух враждующих армий и под пулю-дуру мог попасть самый безвинный человек, фамилия Валевский прозвучала как гром среди ясного неба.

Александр Валевский был сыном Наполеона.

…Сделаем отступление. Еще в 1806 году дипломат д’Остериф написал письмо Талейрану. Это письмо было настоящим предсказанием мифической Сивиллы: «Либо Франция погибнет, либо прогонит с тронов достаточное количество королей, чтобы тем самым позволить им образовать коалицию. Она, эта коалиция, начнет уничтожать Францию с того момента, как принудит ее к отступлению».

Ни это предсказание (знал ли Наполеон о нем?), ни жуткое начало похода на Россию по земле Польши – туман, дождь, снег, заморозки, оттепели, непролазная грязь там, где должна быть дорога, провалившиеся в топь стрелки, сломанные кареты – не остановили императора. На последней остановке перед Варшавой он понял, что его войска теряют свой боевой дух, и не только потому, что башмаки надо было привязывать веревками, – его герои просто не хотели идти вперед. Ветераны, проклиная своего императора, пускали себе пулю в лоб. Это ужасающе действовало на остальных. И все же во время Польского похода Наполеон был в зените своего могущества. Полякам он давал надежду на независимость их Отечества. «Для поляков он был если не бог, то полубог, – пишет жена и помощник швейцарского ученого Фридриха Кирхейзена, – он один казался им избранником, способным восстановить в прежней славе и могуществе древнее Польское государство. Его маршалы и генералы в глазах поляков были величественными воинами всех времен и народов… Наполеон хотел вновь сделать поляков той гордой нацией, какой они были во времена последних польских королей. Кто знает поляков, тому известно, насколько для них жгучий вопрос гордости и чести быть независимым народом».