– Сначала нужно утихомирить Рим, – заметил Антоний. – Нельзя допустить, чтобы город, о котором Цезарь так заботился, для которого столько сделал, разрушили в бессмысленных погромах. Когда эта опасность минует, мы начнем преследовать убийц. Но всему свое время.

– У нас есть целая жизнь, – сказала я.

– Я единственный консул, – продолжал Антоний. – Теперь я глава правительства, старший магистрат. Я должен, насколько возможно, взять управление в свои руки. Мы обезоружим заговорщиков и буквально, и иносказательно. Завтра я созову заседание сената.

– Словно все идет как обычно! – воскликнула я.

– Мы должны сделать вид, будто так и думаем, – сказал он. – Наша задача – не спугнуть их раньше времени, а вырвать из их рук контроль над ситуацией.

Антоний повернулся к Кальпурнии.

– Завещание Цезаря – где оно?

– У весталок.

– А бумаги Цезаря, его деньги?

– Все здесь. Там! – Кальпурния указала в сторону комнаты, выходившей в атриум.

– Их нужно перенести в мой дом, – решил Антоний. – Сегодня ночью, под покровом темноты. Они не должны попасть в руки заговорщиков. Если бумаги окажутся у меня, моя сила увеличится. – Он повернулся ко мне. – А ты возвращайся на виллу. Оставайся там, пока я не пришлю тебе весточку, что опасность миновала.

– А у нас есть солдаты? – спросила я.

В моем личном распоряжении имелась египетская стража – сегодня ночью ей предстояло оберегать Цезариона.

– Лепид с нами, – кратко ответил Антоний.

Лепид. Значит, этот вопрос решен.

– Сегодня ночью он выведет свой легион на Марсово поле, чтобы на рассвете быть готовым переместиться на Форум и занять его. Мы захватим и государственную казну, чтобы заговорщики не могли получить деньги в свое распоряжение. – Он положил руку мне на плечо. – А сейчас возвращайся на виллу. Возвращайся и молись о том, чтобы в ближайшие два дня все у нас прошло, как задумано. Если за это время не случится чего-то из ряда вон выходящего, мы станем хозяевами положения.

Я бросила взгляд на носилки, тихо стоявшие у пруда. Тело под простыней застыло, рука так и лежала, простертая в сторону. Я подошла, взяла эту руку и поцеловала.

– Прощай, прощай, – прошептала я.

Это было его прощание: так он сказал, когда уезжал в Испанию.

Мне не хотелось покидать его, но и оставаться у смертного ложа я больше не могла.