Теперь все получилось так, как он того и хотел. Эти люди понимали только язык силы. Гонсалес устало закрыл глаза. Белые пленники. Всегда только белые пленники. Коротышка-мексиканец знал, что Фишеру нет дела до соплеменников переводчика. Мексиканские женщины и дети тоже страдали. Некоторые из них были из тех семей, чьи мужчины сражались плечом к плечу с техасцами во время революции. Но, разумеется, дела до них было не больше, чем до чернокожих пленников. Гонсалес снова попытался урезонить обоих уполномоченных:

— Senor Coronel, я не думаю, что это удачная идея…

Полковник был готов взорваться. Его лицо покраснело. Этот тупой мелкий мексикашка осмелился перечить ему, человеку, прижавшему к ногтю всех южных команчей!

— Мы платим тебе не за твои мнения, Гонсалес! Переводи! Скажи, что на решение у них есть двенадцать дней! Если пленники к тому времени не вернутся, мы перебьем семьи вождей.

Переубеждать человека, облеченного властью и уверенного в том, что нет нужды задавать вопросы, раз у него есть все ответы, было делом безнадежным. Гонсалес прожил среди команчей пять лет. Он знал, как они ответят на ультиматум. Но его никто не спрашивал. Он пожал плечами и перевел речь полковника.

Жена Говорящего с Духами выслушала перевод с безразличным видом. Она бы легко обыграла собственного мужа в покер. На ее широком морщинистом лице не отразилось ни единой эмоции. Она приняла предложенный ей мешочек с едой, села на лошадь и медленно поехала на северо-запад, в сторону поросших деревьями холмов, по направлению к лагерю.

— Прошу выплатить мне причитающееся немедленно, mi coronel, — произнес Гонсалес и еле слышно добавил по-испански: — Все тридцать сребреников.

— Получишь через несколько недель. Мы должны направить письменный запрос на оплату и передать его законодателям. На это требуется время, а у нас есть более важные дела.

Последние слова Кук сказал уже в спину Гонсалесу. Переводчик оседлал ослика и поехал прочь из города к своей крошечной ферме.

Громко рыдающая жена Говорящего с Духами подъехала к крайним типи огромного лагеря. Ее руки были изрезаны в знак скорби, а спина лошади вымокла от крови. Команчи окружили ее, подхватывая плач по мере того, как известие распространялось. Всю ночь слышались крики; мужчины сидели, раскачиваясь вперед и назад, плача и стеная под накидками из шкур. Когда наступило утро, три женщины были мертвы — в скорби они порезали себя до смерти. Потом начался забой лошадей. Такой масштабной скорби не бывало уже много лет, а с катастрофами такого масштаба пенатека не сталкивались еще никогда.