Вы друзья? — спросил он, стараясь как можно отчетливее показать знак одной рукой.

Воин высоко поднял ладони и сцепил указательные пальцы: HP Да, мы друзья.

Потом он поехал вперед, чтобы забрать дары, которые считал своими по праву. Дары… Дань… Взятка… Одно и то же, как ни назови. Этот обычай установил хитроумный испанский вице-король еще в тысяча семьсот восемьдесят шестом году, и с тех пор никто его не оспаривал. Когда впервые вышел приказ откупиться от диких налетчиков с востока, команчи пытались отвечать подарком на подарок, как требовал их обычай. Но их заверили, что в этом нет нужды. С годами команчи начали высокомерно принимать подношения как должное.

Телегу развернули, и Эулалия смогла увидеть мужа. Она сидела на краю телеги, покачивая короткими пухлыми ногами. Наблюдая за беседой на языке жестов, она шептала про себя молитву, которую читали над каждым ребенком, когда давали ему имя:

Пусть в жизни твоей не будет болезней. Пусть у тебя в изобилии будут еда и прочее добро. Да будет тебе дано прожить под солнцем до старости И умереть во сне без боли.

Пусть в жизни твоей не будет болезней.

Пусть у тебя в изобилии будут еда и прочее добро.

Да будет тебе дано прожить под солнцем до старости

И умереть во сне без боли.

Неужели на этот раз Эль-Манко убьют? Они так непредсказуемы! Кто знает… Черная шаль укрывала лицо Эулалии от солнца и скрывала ее страх. Позади нее, на дне телеги, были свалены плоские круглые золотистые хлебные ковриги. Она потратила немало часов, перемалывая зерно для них на каменной зернотерке-метате. Естественно, в муке оказывалась и каменная крошка. Даже поговорка ходила — «каждый человек за свою жизнь съедает метате». Но команчам этот хлеб нравился. Он был важным товаром. Впрочем, сегодня речь шла не о торговле: хлеб отдадут в уплату за безопасный проезд через Льяно-Эстакадо.

Она знала, что команчи считают их нарушителями. Но анасази, Древние, охотились здесь на бизонов еще в те времена, когда Вернувшиеся Змеи жили в горах далеко на севере. Еще до того, как эти коротконогие горцы спустились на равнину, таща пожитки на собственных плечах или на волокушах, запряженных собаками. Еще до того, как они угнали первую лошадь и стали грозой для всех окружающих.

Теперь анасази приходилось платить хлебом и сахаром, мукой и кофе за то, что им когда-то принадлежало. Так же, как приходилось платить налоги за принадлежавшую им землю. Эулалия мечтала о том, чтобы им оставалось больше после уплаты всех податей, налогов и десятины. Их обирают испанцы, их обирают команчи, их обирают священники. Особенно священники. Глядя на добродушные лица женщины и ее мужа, трудно было заметить тот гнев, который заставлял анасази восставать каждую сотню лет и убивать притеснителей, когда у них начинали отбирать слишком много.