Шоу пришлось немало попотеть, чтобы объяснить команчу, что такое приказ. Нейл принялся перебирать бумаги в надежде, что это заставит вождя уйти. Он был занятым человеком, а труп на пороге уже начал разлагаться — его запах проникал в открытое окно.

«И где черти носят эту похоронную команду? Гниющий труп и толпа угрюмых грязных индейцев на пороге. Черт! А ведь утро так славно начиналось…» — подумал он.

Пахаюке в голову не приходило умолять полковника. Он рассказал о своем деле со всем возможным красноречием, и в просьбе ему было отказано. Как будто мало было унижения в том, что ему приходится просить разрешения на охоту! Он не собирался ронять свое достоинство, вступая в споры. Но у него была еще одна просьба.

— Полковник…

Нейл сердито поднял голову.

— Мои люди могли заразиться белой болезнью. Вы можете дать «приказ» своему доктору поцарапать нас, чтобы не допустить болезни? — Пахаюка быстро уяснил не только понятие субординации, но и что такое профилактическая медицина.

— Нет. Вакцины едва хватит на солдат и офицерские семьи. Нам нечем привить четыре сотни индейцев. Шоу, скажи вождю, чтобы он увел своих людей к агентству и ждал там, пока прибудет продовольствие. Я больше ничего не могу для него сделать.

— Бритт! — рявкнул он в отрытую дверь. — Где шляется этот черномазый?!

В дверях показалась черная лоснящаяся физиономия ординарца.

— Куда запропастились эти чертовы пэдди с лопатами? У меня там труп уже завонял — пусть зароют поскорее.

— Слушаюсь, сэр! — и физиономия исчезла.

Пахаюка развернулся и вышел навстречу теплому опьяняющему мартовскому солнцу. Он крикнул Заслоняющей Солнце, Серебряной Капели и Ищущей Добра, чтобы они собирались в дорогу. Потом жестом подозвал к себе Ласку, окруженную кучкой солдат. Рядовым жены не полагались, и вокруг форта как грибы после дождя росли бордели или, как их называли, «свинофермы». Некоторым удавалось «лакомиться» втихаря, спрятав свою возлюбленную где-нибудь вдали от любопытных глаз. Особенно ценились женщины-чероки, считавшиеся признанными красавицами. Но на сотни миль вокруг не было женщины прекраснее, чем девятнадцатилетняя Ласка. И она прекрасно это знала. Белые стаями увивались вокруг нее, куда бы она ни приехала, и это была еще одна проблема для Пахаюки.

Униженный и разъяренный Пахаюка ввалился в свое типи, где разыскал среди пожитков водонепроницаемую сумку, в которой хранились благодарственные письма всевозможных белых вождей. Скрестив ноги, он уселся перед костром и, пока жены, дочери и внучки выносили пожитки и разбирали типи, скармливал все эти бумаги огню, одну за другой.