Первым закатился Вяземский, а за ним все остальные, подхватив заразительный смех.

– Это ещё что. Вот чего он сам чудил. Идём мы с ним, а тут тётка с каким-то мужиком огород копают.

«Здорово, дед Федот!»

«Здорово, Дуська, а кто это с тобой?»

«Да, муж мой».

«Во как, а я тебя в городе с другим мужиком видел».

«Так, может, брат мой был?»

«Ой, да брата твоего, Кольку, я-то знаю, что ты», – и пошли мы с дедом дальше. Отошли мы метров десять, оглядываюсь назад, а мужик с тяпкой по полю за бабой бегает. В селе ведь все друг друга знают, да и я знал, что дед Федот уж года три как в город не ездил.

Гульц размеренно рассказывал, читая газету, а Вяземский чуть не падал со стула, заражая всех истерическим смехом.

– Всё село к нему ходило, к рукодельнику этому. Он там каждую собаку знал, не то что человека.

Правило от осквернения.

Правило от осквернения.

Песнь 5

Воспомяни, окаянный человече, како лжам, клеветам, разбою, немощем, лютым зверем, грехов ради порабощен еси; душе моя грешная, того ли восхотела еси?

Трепещут ми уди, всеми бо сотворих вину: очима взираяй, ушима слышай, языком злая глаголяй, всего себе геенне предаяй; душе моя грешная, сего ли восхотела еси?

В квартире, которую они нашли, было грязно и холодно, видно, что долгое время здесь никто не жил. Мутные окна, тараканы на кухне, и чем они только питаются? Грязь, пустые бутылки, видимо, предыдущий квартиросъемщик изрядно злоупотреблял. Студент с опаской сел на потёртый, засаленный, скрипучий диван и пристально уставился на Седого, вернее в его затылок, потому что тот уже долгое время без движения стоял, не отрываясь от окна.

– И что ты смотришь? Сколько ещё? Когда это кончится?