***

Захатского закружила подготовка к поездке в Москву. Кроме всех бумаг, которыми пришлось обложить себя, чтобы полностью отдаться своим мыслям, мешала обыденная работа. Подчинённые и коллеги никак не хотели оставлять его в покое ни на минуту. От белых халатов, постоянно мелькающих перед глазами, становилось точно не до какой научной деятельности.

– Подпишите, пожалуйста, Андрей Николаевич.

– Хотели бы у вас спросить, Андрей Николаевич.

– А что если? А как бы вот так?

Захатский стал очень мало показываться на работе, назначив лишь время, когда он будет появляться. Заставил молодого практиканта готовить бумаги на подпись: «Пусть учится, ему полезно». Он приходил к концу дня, начиная разбирать бумажные завалы, и иногда хватало времени дойти до процедурной. В один из дней, когда он шагал по коридору шестого отделения, с головой заполненной мыслительными процессами относительно своих трудов, ему встретились глаза, о которых он долгое время уже не думал.

– Андрей Николаевич, можно с вами поговорить? – Наумов как-то загадочно смотрел на него.

– Слушаю тебя, Андрей.

– Ко мне, кажется, начала возвращаться память, каким-то непонятным нашествием. Та, которая пропала у меня. Те времена, когда я когда-то сбежал от вас. Я этого не помнил много лет.

Желание поговорить с Наумовым было велико, но время работало против Захатского, ведь нужно уезжать.

– Андрей, ты знаешь, у меня сейчас очень плохо со временем. Я бы тебе посоветовал вот что – если ты хорошо пишешь, доверься бумаге, а когда я приеду, мы с тобой всё это обсудим. Хорошо?

– Да, Андрей Николаевич, – после мучительного раздумья ответил Наумов.

Захатский до сих пор помнит этот провожающий взгляд. Человека, наблюдающего за тем, как от его тонущего корабля удаляется последняя спасательная лодка. После этого, в будущем, Захатский увидит лишь один измятый листок, на котором будет написано следующее:

Будто бы сотни невидимых тёмных зверей впились в тебя миллионами острых зубов, терзая и разрывая. И эти твари знают, куда кусать побольнее и где находится твоя недоеденная душа, которой они хотят набить свои непомерные желудки. Не каждый знает эту боль, и не каждый в силах понять смысл этого слова – Душа. Некоторые просто воспринимают сердце как насос, перегоняющий кровь из одного места в другое.

Не знаю, можно ли умереть от этой боли, но я видел сам, как люди от этого сходят с ума. Когда в сжатую в три погибели душу, загнанную в угол сознания, в освободившееся место с наглой безнаказанностью вселяется страх и остаётся там жить и хозяйничать над плотью.