– Потому что я вижу, как каждый находящийся здесь мужчина смотрит на тебя, а их здесь не меньше пятидесяти, – говорю я, а затем наклоняю голову, чтобы прошептать ей на ухо: – Я боюсь, что кто-нибудь попытается отнять тебя у меня, и во мне вспыхивает желание убить их всех, прежде чем у них появится шанс сделать это.

Вздохнув, Бьянка забирается на барный стул позади себя, обхватывает своими ладонями мое лицо, притягивая меня к себе, пока я не оказываюсь зажатым у нее между ног. Она касается своим носом моего и начинает нежно поглаживать мое лицо руками, не сводя с меня пристального взгляда. Она начинает с моего подбородка, нежно проводит по щекам, а затем зарывается пальцами в мои волосы. Я закрываю глаза и позволяю себе утонуть в тепле ее прикосновений, забыв об окружающих нас людях. Она целует меня в правую часть подбородка, прямо над самым крупным шрамом. Меня до сих пор поражает то, с какой нежностью она прикасается к моему изуродованному лицу. Еще один поцелуй, на этот раз в кончик носа, и я чувствую, как мои губы растягиваются в улыбке. Следующий поцелуй приходится в уголок моего рта, затем в левую щеку. Я закрываю глаза, ожидая, что будет дальше. Левая бровь. Затем правая щека. Снова кончик носа. Мои губы еще больше растягиваются.

– Ты… – раздается тихий шепот прямо у моего уха, – такой красивый… когда улыбаешься.

Я крепче обнимаю ее, прижимаясь щекой к щеке. Мой маленький глупый солнечный лучик.

– Никто… – еще один шепот, – не сравнится с… тобой.

Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, и я чувствую ее дыхание у моего уха, когда она практически касается его губами.

– Я люблю тебя… Михаил.

Я прижимаюсь лицом к шее Бьянки и делаю глубокий вдох, вбирая в себя ее запах. Она даже не представляет, что я чувствую в тот момент, когда она произносит мое имя. Она словно разбивает меня и каждый раз снова собирает воедино. От каждого ее прикосновения у меня внутри все тает.

– Если бы ты знала, как безумно я в тебя влюблен, – говорю я ей в шею, – тебя бы это до смерти испугало, Бьянка.

Она немного отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом, улыбается и утыкается своим носом в мой. «Никогда», – произносит она одними губами и прижимается ими к моим.

Глава 18

Глава 18

Бьянка

Уже минут пять на стойке передо мной лежит телефон с открытой вкладкой сообщений. Я обменялась номерами телефонов с Ниной, когда мы ходили к пахану на ужин прошлой ночью, и вот уже несколько дней собиралась написать ей, но я не уверена, что она захочет отвечать на мои вопросы. Мы не совсем друзья, но мне больше некого спросить, кроме Михаила. Я почти уверена, что, если бы спросила его напрямую, он бы мне ответил, но, если мои подозрения верны, я не хочу заставлять его говорить об этом. Я беру телефон и начинаю набирать текст.

19:09, Бьянка: Приветик. Это Бьянка. Ты не занята?

19:11, Нина: Ну, я не думаю, что держать голову над унитазом с шести утра означает быть занятой. Смешно. Это вовсе не весело, это точно. Знаешь, они говорили, что утренняя тошнота продлится всего два месяца. ОНИ СОЛГАЛИ! Меня тошнит уже три недели, и то, что это происходит «по утрам», тоже неправда. Вы двое не хотите зайти ко мне на чашечку кофе или еще чего-нибудь? Как поживает Ворчун?

Я смотрю на последнюю строчку и усмехаюсь.

19:14, Бьянка: Михаил еще на работе. Он знает, что ты называешь его Ворчуном?

19:14, Нина: Конечно знает. Он не так часто навещает нас, но когда приходит, то обычно сидит в углу и размышляет.

19:15, Бьянка: Да, он часто так делает. Я хотела тебя кое о чем спросить. Это касается Михаила. Но если тебе неудобно отвечать, просто скажи, я пойму.

19:16, Нина: Конечно. Валяй.

19:16, Бьянка: Ты знаешь, что с ним произошло?

Проходит несколько минут, прежде чем Нина отвечает.

19:18, Нина: Да. Роман рассказывал мне.

19:18, Бьянка: Его пытали, да? Я видела шрамы, и он получил их не в результате несчастного случая или чего-то в этом роде; они слишком точные, почти медицинские. Его спина покрыта следами от кнута. Можешь мне, пожалуйста, рассказать, кто пытал моего мужа? И за что?

19:20, Нина: Это был старый пахан. Отец Романа.

Я в ужасе смотрю на ее ответ. Это сделал отец Романа? Телефон в моей руке начинает звонить. Это Нина. Я поднимаю трубку.

– Я знаю, что ты не можешь ответить, но, думаю, будет лучше, если я расскажу тебе, чем буду печатать. Это… это страшная история, Бьянка.

Голос Нины низкий и приглушенный, так непохожий на ее обычный жизнерадостный тон, и это подсказывает мне: то, что она собирается рассказать, вероятно, будет хуже, чем я могу себе представить.

– Я знаю только то, что мне рассказал Роман, а он не вдавался в подробности. Я расскажу тебе, что знаю. Можешь нажать на телефон, чтобы ответить «да», хорошо?

Я стучу ногтем по микрофону.

– Обещай мне, что не будешь просить Михаила поговорить об этом. Никогда. Пожалуйста.

Да, это определенно хуже, чем я думала. Я снова постукиваю по телефону.

– Отец Михаила занимался финансами старого пахана. Однажды пропала крупная сумма денег, просто исчезла со счета пахана. Несколько миллионов. Он решил, что к этому причастен отец Михаила, и отвез всю его семью на один из старых складов. Он убил мать Михаила. Затем он приказал своему человеку… изнасиловать его сестру. А Михаил и его отец смотрели на это.

Господи боже. У меня подкашиваются ноги, и мне кажется, что меня вот-вот стошнит, поэтому я сажусь на пол в кухне и упираюсь лбом в колени.

– Когда отец Михаила так и не смог сказать, где деньги, пахан решил, что ему нужен более веский стимул, – говорит Нина, и по ее голосу я понимаю, что она плачет. – Я не знаю, что он сделал с Михаилом, чтобы заставить его отца заговорить, но, исходя из того, что ты мне рассказала, догадываюсь. Роман сказал, что они с Максимом нашли Михаила и его семью на следующий день. Все, кроме Михаила, были мертвы. Ему было всего девятнадцать, Бьянка.

В ушах стоит звон, как в телевизоре без сигнала, заглушающий все остальные звуки вокруг. От слез перед глазами все плывет, поэтому, вставая, я ударяюсь бедром о стойку, но не обращаю внимания на боль и бегу в гостевую комнату. Мне становится невыносимо холодно, поэтому я забираюсь в постель под толстое одеяло, все еще прижимая телефон к уху.

– Роман убил своего отца в тот же день, когда обнаружил, что тот пытался задушить Варю, – продолжает Нина. – Подробности он узнал от двух мужчин, которые были на складе со старым паханом. Их обоих он тоже убил. Даже спустя столько лет он не может простить себе, что убил их, лишив Михаила возможности сделать это самому.

На другой стороне слышится сопение, затем что-то лязгает, после чего раздается произнесенное шепотом проклятие.

– Меня снова тошнит, не уверена – это из-за того, что я рассказала тебе, или из-за беременности. Наверное, и то и другое. Пожалуй, я вернусь к тому, чем была занята до этого. Если тебе нужно узнать что-нибудь еще, напиши мне, и я спрошу Романа. Только… не спрашивай Михаила.

Я завершаю звонок и роняю телефон на одеяло, а потом зарываюсь лицом в подушку. И плачу.

Через пару часов дверь в спальню открывается, но я прячу голову под одеяло, притворяясь спящей. Ни за что не позволю Михаилу увидеть меня в таком состоянии, он сразу же поймет, что что-то случилось. Я слышу, как он приближается к кровати, и через мгновение чувствую легкий поцелуй на своей макушке. Он шепчет несколько слов по-русски, а затем уходит. После его ухода я проплакала еще час, удивляясь, как человек, прошедший через такое, может быть столь нежным и любящим.

Когда я захожу в ванную, чтобы принять душ, мое лицо все еще красное, а глаза опухшие. По крайней мере, уже стемнело, а к утру отек должен сойти.

Когда я вхожу в нашу спальню, свет уже выключен. Михаил спит на боку, повернувшись спиной к двери. Я на носочках пробираюсь к кровати, забираюсь под одеяло и кладу голову на подушку, зарываясь лицом в шею Михаила.

– Я думал, ты спишь, – говорит он.

Я протягиваю руку и глажу его по спине, ощущая на ней все неровности, затем перехожу к животу и широкому участку обожженной кожи и, наконец, к длинному тонкому шраму на груди.