Вместо этого тебе достается кислый вкус собственных ошибок. Ты сидишь и думаешь, почему парень, в которого ты влюбилась, делит хоть что-то с другой.
Тем более с твоей
Руки так и чешутся схватить ее за горло и задушить за то, что она использовала его полное имя так небрежно. Хотя она вообще не заслуживает его произносить.
– Вот только я сказал тебе в прошлый раз, что она ничего не знает. – Голос Кэла как раскаленный ржавый нож, разрезающий мою кожу.
– Правда? – Мама пожимает одним плечом, хмыкает. – Должно быть, я забыла. Мы о
Глядя на горло Кэла, впадинку, по которой я проводила языком столько раз, что уже и не сосчитать, я облизываю губы, боясь поднять взгляд выше.
– Когда ты успел поговорить с моей матерью?
Он кладет обе ладони на стол, его кольцо поблескивает на свету.
– Прошлой ночью, когда ты ушла из гостиной.
– Ах да, когда ты так любезно толкнула его в мои трепетные объятия.
–
– Я позволил бы тебе обнять себя, только если бы твои руки были отделены от тела и подожжены, – говорит Кэл, так же сжимая пальцы в кулаки. – И даже тогда я сделал бы это только для того, чтобы вместе с тобой отправиться в загробный мир и лично бросить тебя под ноги сатаны.
Его голос сквозит ненавистью, с языка летит яд, но я выросла на идее, что любовь и ненависть – лишь две стороны одной медали. Разница только в обстоятельствах, и пока мой взгляд перебегает с Кэла на мать и обратно – один – яростный зверь, готовый разорвать свою жертву, другая – голодная хищница, ищущая, чем бы поживиться, – я понимаю, что не могу понять, на какой стороне медали находятся они.
– Ты спал с моей матерью? – спрашиваю я, мой мозг все еще не может переварить эту новость.
– Ну, спать нам особо было некогда, если ты понимаешь, о чем я, – бормочет мама, смеясь над собственной шуткой, несмотря на то что все остальные сидят пугающе неподвижно, в одном шаге от полного оцепенения. – Надеюсь, вы двое предохраняетесь лучше, чем это делали мы, потому что, уж поверь мне, этот парень очень силен, если ты понимаешь, о чем я. – Мама икает, подтверждая, что она как минимум немного пьяна, хотя от этого определенно не легче. – Упс, я сказала это дважды?
Ее слова тяжким грузом висят в воздухе над нами четырьмя, обжигая мой желудок, который грозит показать всем свое содержимое. Мое горло сжимается, груз этого откровения обхватывает меня когтистой лапой, пока я не начинаю задыхаться.
– Господи боже, ты действительно та еще сука. – Кэл срывает салфетку с ворота, бросает ее на стол, встает на ноги и поворачивается ко мне. – Елена. Мы можем поговорить с тобой, пожалуйста, наедине?
– Не думаю, что она куда-либо с тобой пойдет, Кэллум. – Мама указывает на Кэла бокалом, расплескивая вино, и сердито смотрит на него. – Держись подальше от моей девочки.
Я тупо смотрю на вазу в центре стола, позволяя глазам потерять фокус в мареве далий и лилий. Цветы, которые украшали бы мою свадьбу или похороны, их присутствие здесь столь иронично, потому что я никогда не была больше уверена в том, что умираю.
И все же именно так ощущается разбитое сердце; кто-то сует руку тебе в грудь и вырывает орган из тела, только они не пользуются инструментами и не стараются сделать процесс безболезненным. Они тянут и выкручивают его, пока не вырывают с корнем, оставляя после себя разорванные мышцы и ткани, кровь вытекает из вен, потому что больше нечему ее качать.
Это беспощадная, ослепляющая боль, которая зарождается в ране и крадется от нее в разные стороны, словно прощупывая почву, пытаясь убедиться, сколько ты сможешь выдержать.
Предательство, как лава, струится вниз по позвоночнику, уничтожая все на своем пути. Подняв взгляд на Кэла, я поражаюсь тому, как сильно может измениться взгляд на человека, когда узнаешь о нем что-то новое.
Когда я прикоснулась к шрамам, подтверждающим злодеяния, которые он совершил в жизни, я увидела в Кэле человека, заточенного в теле монстра.
Когда увидела фотографии его матери и сестры, мое сердце сжалилось над мальчиком без семьи, который рос и заполнял дыры в душе любыми объедками внимания и любви, которые мог найти.
Теперь я вижу в нем лишь лжеца.
Я даже не узнаю его; тело Кэла превращается в зловещее существо, пока я молча смотрю на него, надеясь изо всех сил, что он опровергнет слова моей матери. Что я не просто была для него игрушкой, запасным вариантом.
Способом отомстить.
Полагаю, вот и ответ на загадку.
Медленно отодвигая стул от стола, я не свожу глаз со своего бокала с водой, отказываясь смотреть на кого-либо еще, опасаясь мгновенно разрыдаться.
– Не хочу опоздать на выступление Ари.
Я чувствую на себе три пары глаз, которые удивленно смотрят на меня.
– Елена, – говорит папа, и я слышу, как его стул царапает по бетону, затем скрипит, когда он встает. – Наверное, стоит поговорить об этом…
Покачав головой, я поджимаю губы, боясь того, что может вырваться наружу, если представится хоть малейшая возможность. Рыдание щекочет горло, и неважно, сколько раз я пытаюсь прогнать это ощущение, оно не сдается и продолжает яростно требовать моего внимания.
Тот, кто сказал, что стадии агонии относятся не только к смерти, явно что-то знал.
Развернувшись на каблуках, я обхожу стул и направляюсь в дом через кухню. Я хватаю свою сумочку и пальто с дивана в гостиной, почти дохожу до входной двери, когда чья-то рука хватает меня за запястье и дергает обратно.
– Не смей выходить из этого дома, не поговорив со мной, – бросает Кэл, разворачивая меня к себе лицом. –
Пытаясь вырваться из его хватки, я рычу:
– Нет больше никаких
– А был удобный случай рассказать тебе об этом? Не мог же я зарыться в твоей киске и мимолетом упомянуть, что видел твою мать в таком же положении.
Это предложение обжигает, как звонкая пощечина, лучше бы он просто убил меня на месте. По крайней мере тогда боль быстро бы прекратилась.
– Что ж, к твоему счастью, она обошлась без посредника и сделала это за тебя. Быстро решила дилемму, верно?
Моя свободная рука цепляется за ручку двери и поворачивает ее. Кэл снова дергает меня, и я бросаю на него яростный взгляд.
– Пусти меня.
Его взгляд пронзает меня насквозь, моя душа в огне. Но это не тот согреваюший огонь, который ласкает кожу. Это пламя опаляет и разрушает.
– Не могу, – процеживает он, хотя одновременно отпускает меня и проводит рукой по волосам. – Господи, Елена, дай мне пять минут.
В душе я хочу этого, отчаянно хочу остаться и послушать, что он скажет, но гнев берет верх и желает ему страданий.
– Не могу, – повторяю я его слова. Ари плавно спускается по ступенькам, половина ее лица украшена блестками и золотистым макияжем, она понятия не имеет, что произошло. Я ловлю ее у двери, когда она уже собирается выходить, и вскидываю бровь. – Уже уходишь?
Она кивает.
– Мы всегда репетируем самые трудные части номера перед выступлением. – Посмотрев снизу вверх на Кэла, она поджимает губы, затем снова переводит взгляд на меня. – Хочешь со мной?
Кивнув, я следую за ней к машине, ожидающей у бордюра; Лоренцо уже за рулем. И когда я забираюсь на заднее сиденье и бросаю короткий взгляд через плечо, я вижу Кэла, он все еще стоит на пороге, замерев, как статуя.
Когда мы отъезжаем, я даю волю чувствам; Ари придвигается ближе, позволяя мне плакать ей в плечо, хотя она, кажется, не понимает, что происходит.
Мне всегда было интересно, что будет, если у меня появится открытая рана, а Кэла не будет рядом, чтобы подлатать ее языком, пальцами или при помощи аптечки.
Похоже, теперь у меня есть ответ на этот вопрос.
Глава 34. Кэл
Глава 34. Кэл
Я хочу пойти за ней.
Сделать для Елены то, что никто никогда не делал для меня.
Но все это бессмысленно, если сначала я не разберусь со своими проблемами.
Поэтому, хоть мне и кажется, что я возвращаюсь в Ад, пока иду во дворик, я проталкиваюсь сквозь гнев, кипящий в мозгу, и подхожу к своему краю стола. Положив ладони на пышную обивку спинки стула, я мгновение смотрю на недоеденную пасту и стакан Елены со следами розового блеска для губ.
Раф исчез, видимо, чтобы раскурить еще одну сигару, оставив меня наедине со своей женой. Кармен хлещет вино, явно потеряв чувство меры, и хихикает.
– Проблемы в раю,
Стиснув зубы, я поднимаю взгляд и сосредоточиваюсь на ее прихлебывании, позволяя ему раздуть пламя во мне до огромных масштабов, пока не начинаю чувствовать, как по коже бегут мурашки, требуя удовлетворить жажду насилия.
– Назови хоть одну причину, по которой я не должен выпустить тебе кишки прямо сейчас, – говорю я низким тоном, стараясь не показывать, как сильно она меня бесит. Если дашь таким людям понять, что они вызывают в тебе такие эмоции, они сразу используют это против тебя.
И я сам во всем этом виноват, черт возьми.
–