На месте Марка я бы поступила так же. Можно иметь чувство семьи, но не жертвовать собой, особенно если партнер этого не заслуживает.
Сегодня я говорила с мамой. Она больше не паникует, но тревожится за Катрин. Я старалась ее успокоить, просила: «Попробуй понять Марка и не забывай, как потрясающе он держался с первого дня, когда за его женой пришла полиция». Мы не должны ссориться. Даже если Марк и Кэти расстанутся, с семьей не должно случиться то же самое. Все мы обязаны заботиться друг о друге. Пусть хоть это уцелеет…
Анаис
Анаис
Вчера с девчонками было классно. Я радовалась, как маленькая! Они рассказали мне последние новости о коллеже – все, что я пропустила. Оказывается, Максим говорит обо мне, беспокоится за меня, скучает, спрашивает, есть ли у меня мобильник (ну вот, я же говорила: он мне нужен!).
Скоро у Флавии день рождения, она устраивает вечеринку и пообещала пригласить Максима. Говорит, он хочет, чтобы мы были парой. Не понимаю, почему он не признался мне, изображал безразличие. Должно быть, знал, что он нравится мне, и хотел помучить. Хитро, но глупо: только время потеряли.
Ну вот… я быстро спустилась с небес на землю: утром папа узнал, что маму переведут на следующей неделе. Сегодня у нас будет последнее свидание в Сенте. Маму ждет не край света, но для меня это еще одна причина больше с ней не видеться. Предлог, если он требовался.
Фло плакал, твердил: «Это подло», – и был прав. Папа попытался его утешить, сказал, что он вместе с бабулей Жо будет навещать маму не реже двух раз в месяц. Два раза в месяц? Два раза по часу? Серьезно? А сколько часов езды до той тюрьмы?!
Мне было до слез жаль и папу, и брата… и я все сильнее ненавидела мать.
Потом я задумалась и поняла, что существует два решения: или я расстаюсь с матерью, не увидевшись с ней, или иду на свидание сегодня во второй половине дня. Последний раз. Настал момент высказать ей все в лицо, иначе будет слишком поздно. В Ренн я точно не поеду, не доставлю матери такого удовольствия.
Я долго колебалась, но приняла решение пойти. Она вряд ли догадывается, что ее ждет. Готовься, мама, я доведу до кипения мою ярость, мою ненависть. Я готова! (Как боксер перед боем на ринге.)
Жозетта
Жозетта
Это наше последнее свидание здесь. Я не испытываю досрочной ностальгии, но не могла не вглядываться внимательнее, чем прежде, в коридоры, двери и охранников, которых мы больше не увидим. За два с лишним года мы перевидали всех, с некоторыми иногда обменивались парой фраз. Придется заново приспосабливаться в Ренне, приобретать другие привычки. Меня успокаивает одна мысль: там Катрин будет находиться среди женщин, ей не придется жить в одной из четырех тесных камер тюрьмы Сента.
– Марк не с вами? – спрашивает Катрин, проверяя свою догадку.
Я качаю головой. Флориан объясняет, что папа не смог прийти. Мы переглядываемся, как заговорщицы, и из уголков глаз моей дочери вытекают две слезы. Мы беседуем полунамеками… В четверг я получила письмо. Катрин пишет редко, но она захотела сама рассказать мне о разрыве с мужем. Я не признаюсь, что уже знаю.
– Все будет в порядке, да?
Я сжимаю руку дочери. Мне необходимо услышать ответ, немедленно! Она печально улыбается.
Чуть позже мне приходится сообщить ей еще одну неприятную новость: Ренн очень далеко, мы будем приезжать два раза в месяц…
Время вышло, и его, как всегда, не хватило, но нас сменит Анаис. Я рада, что Катрин имеет право на двойное свидание, и обнимаю ее.
– Побудь с дочерью… Воспользуйся моментом…
Мы уходим.
Анаис
Анаис
Я зарядилась, как батарейка, перед тем как войти в комнату для свиданий. Говорила себе, что пришла последний раз и больше всего этого цирка – вызова, проверки документов, сдачи личных вещей, обыска, прохождения через воротца безопасности (поневоле решишь, что в чем-то виновата!) – не случится. Последний раз. Я сцепила зубы.
Первыми зашли бабуля Жо и Фло. Мне требуется встреча наедине, и я жду, мысленно повторяя текст. Четыре истины. Ничего больше. Ни слова. Сделать ей больно – вот зачем я пришла. Пусть мерзавка поймет, каково мне было все это время…
Бабуля и Фло вышли, лицо у брата было заплаканное. Я обняла его, и мои руки сами собой сжались в кулаки от злости. Сейчас сразимся, убийца! Я все тебе выскажу.
– Ты пришла, моя дорогая! – радостно произнесла она.
Именно так она и должна была себя повести. Я посмотрела без улыбки. Просверлила черными глазами и поставила на место:
– Нет больше никакой «моей дорогой», мама. С этим покончено.
Она явно не ожидала нападения. Я села напротив нее, а она воскликнула:
– Как ты похудела!
– Да что ты говоришь! Дело не в диете, мама, а в тебе. Это твоя вина. У меня пропал аппетит. А ты что думала? Считала, легко переварить известие о том, что твоя мать – преступница?
Она опустила голову и пробормотала:
– Мне очень жаль…
– Жаль?! Чего тебе жаль? Жаль, что кого-то убила? Что испортила наши жизни? Черт, черт, черт! Ты даже прощения в суде попросила не у нас!
Ладно, все… Не стану излагать (все равно точно не получится), что мы друг другу наговорили. Я все ей выложила. Отделала по полной программе.
Единственное, что она сумела произнести: «Я понимаю, почему ты в такой ярости…» И еще, в самом конце: «Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить». Простить? Она это всерьез? Да никогда в жизни!!!
Я вскочила. Задолго до окончания отведенного времени свидания. И выдала примерно такой монолог:
– Посмотри на меня внимательно, мама, потому что это наша последняя встреча! Воспользуйся случаем! Я не стану ездить ни в Ренн, ни в другое место, ни в ближайшее время, ни через двадцать, ни через двадцать восемь ближайших лет! И не пиши мне, не трать зря время: я не отвечу. У меня больше нет матери, ясно? Поставь на мне крест, забудь меня, как забыла всех нас в тот день, когда пошла убивать ту женщину! И покрыла себя позором навечно. У тебя остался только сын. Запомни хорошенько!.. Скажи спасибо, что он по-прежнему тебя любит. Ты этого не заслуживаешь. Ты мне омерзительна.
Она вскрикнула и зарыдала. Да, я довела до слез свою мать. И что? Это такой пустяк по сравнению со слезами, что мы пролили, со всем, что нам пришлось вынести из-за нее.
Странно себя чувствуешь, когда орешь на мать, изничтожаешь ее, но я за две недели накопила злости больше, чем за два последних года. Кажется, я ее испепелила…
Вот таким будет ее последнее воспоминание обо мне: тощая фигурка в комнате-зоне, волосы стоят дыбом, как после драки, выпученные глаза пылают гневом, указательный палец обвиняющим жестом наставлен на нее. Она как будто снова вернулась на скамью подсудимых, а я суд и жюри присяжных в одном лице. Я вынесла приговор: мое молчание и отсутствие навеки вечные. Приговор обжалованию не подлежит.
Марк
Марк
Катрин отправилась в Ренн, и я бы соврал, сказав, что отнесся к этому равнодушно: расстояние между нами пусть не сильно, но увеличилось. Наверное, жизнь подает мне знак, чтобы помочь окончательно определиться, надеть траур и не передумать. Этакий переходный период.
Моя стремительность изумила всех. Кое-кто мог бы решить, что я недостаточно долго размышлял, обдумывал, взвешивал. Не дал решению вызреть… Я и сам удивился, как будто отменил наш брак сгоряча. Но это не так. Много долгих месяцев со дня ареста Катрин я занимался прожектерством. Исходил из гипотез «а что, если». Я создавал один набросок будущего за другим. Меня всегда мучила мысль о ее возможно долгом тюремном заключении. А кого бы не мучила? Ужасно трудно вообразить себе жизнь без любимого человека, когда живешь рядом с ним. Я знаю, на что это похоже: испытывал на себе в течение двух долгих лет. Но двадцать?! Это не жизнь. Приговор суда сыграл решающую роль в умерщвлении нашего брака. Я сделал для этого куда меньше…
Конечно, это далеко не все. Есть много чего еще. В том числе тайная жизнь моей жены, скрытые грани ее характера, множество мужчин, вращавшихся на орбите Катрин при полном моем неведении. Я виноват в собственной слепоте. Несчастный кретин. Она изменяла мне, начала давно и делала это часто. Интересно, бывало ей стыдно? Она когда-нибудь опускала глаза, стоя перед зеркалом? Моей жене хоть раз хотелось признаться?
Вчера я пошел в комнату Флориана. Мальчик играл в плеймобиль. Я сказал: «Послушай меня, сынок, это очень важно…» – и сообщил о двух решениях, которые принял. Реакция Фло меня удивила. Он не разрыдался и держался очень стойко, как мужчина. Он уже не маленький мальчик, ему исполнилось девять лет, а мы все, в том числе Анаис, склонны оберегать его, как хрупкого малыша. А он перестал им быть. Теперь я думаю, что наши защитные меры не помогали, а скорее мешали Фло взрослеть, насильно удерживали его в роли последыша, к тому же очень трепетного. Тут Анаис права. Она уже давно убеждает меня, что пора покончить с «душной защитой». Он больше не карапуз с перевязочками на пухлых ручках. Сегодня утром, за завтраком, Анаис сказала:
– Теперь Фло в курсе насчет вас с матерью, может, расскажем наконец, за что ее посадили? Версия «большой глупости» перестает работать. Ты предпочтешь, чтобы он узнал от тебя или от какого-нибудь засранца одноклассника? Мне, в отличие от тебя, точно известно: некоторые старшеклассники из его школы уже в курсе. Это опасно, понимаешь?