С тех пор мы не встречались.

Анаис

Анаис

Воскресенье, 28 октября 2007 г.: я должна была узнать

Сначала я об этом не думала. После вечеринки, где я встретила Натана Лансье, мне хотелось одного – затолкать воспоминания об этом небольшом приключении в дальний уголок мозга и забыть о нем, как о суде над матерью и событиях лета 2005 года.

А потом все вернулось… Натан как будто взялся преследовать меня наподобие призрака своей матери. Я не переставая о нем думала (не в том смысле, что он «слишком красив»), твердила себе, что упустила возможность узнать… Узнать, как он живет, как ОНИ живут. Желание, потребность выяснить это не оставляли меня все лето. Я должна была узнать. Не знаю почему, но это стало крайне важным. Даже первостепенным. Я словно бы надеялась увериться, что у них все хорошо, и успокоиться. Я надеялась, что смогу сказать себе: «Нет, моя мать не всех сделала несчастными или безумными!» Но я и боялась тоже… На вечеринке Натан выглядел совершенно нормальным, но что было у него в душе? Как он себя чувствует наедине с собой? А другие члены его семьи? Я вспомнила папины слова: «Ты не отвечаешь за поступок твоей матери», – собрала все свое мужество, чтобы поговорить с Максимом о его однокурснике, которого мы встретили на вечеринке у «Обжор», и попросить его сыграть роль посредника или вестника, передать, что я обязательно должна увидеться с Натаном по личному делу. Одновременно я спрашивала себя: «Что, если сыну Лансье давно плевать на мамашу Дюпюи?» Максим не понял, о чем я, но пообещал свести нас.

Два дня спустя он протянул мне листок с номером телефона и двумя буквами: Н. Л.

Я не гордилась, отправляя эсэмэску, но не смогла набраться храбрости для звонка. Я спрашивала, согласен ли он увидеться и поговорить. Он ответил не сразу – мне показалось, что ждать пришлось долго – и назвал время и место.

Встречу назначили в баре. Это было вчера.

Я сидела, ждала, тряслась, ладони были влажными, горло перехватывало. Он подошел, сел напротив и посмотрел мне в глаза. Как будто зондировал. Искал на моем лице черты преступной личности. А потом сказал: «Даже не знаю, зачем я пришел…»

И я подумала, что сейчас умру, но собрала все свои силы и мужество, чтобы объяснить в общих чертах, почему захотела с ним поговорить. Сказала, что меня не оставляют тревога и чувство вины. Думаю, Натан сразу понял, что я ношу преступление матери, как вторую кожу, прилипчивую и ужасно тяжелую. Он не стал меня мучить, сказал, что у них все хорошо, насколько это возможно, хотя им пришлось долго бороться со страхом, гневом и ненавистью. Как и мне. О них очень заботились, как и обо мне, и даже больше (они были жертвами, а мы все, что бы кто ни говорил, несли на себе часть вины убийцы). У Натана тоже есть бабуля, похожая на мою Жо, и отец, мало чем отличающийся от моего. Мы долго разговаривали. Даже о потерянных для нас матерях. О жизни без них. Я не скрыла, что повернулась спиной к Катрин и упорно стараюсь не общаться с ней.

Мне стало легче. Я почувствовала, что он понял. И почти простил.

Мы с Натаном никогда не будем друзьями, но между нами существует особая связь. И не только потому, что моя мать убила его мать, или из-за того, что его отец спал с моей мамашей… Как это ни парадоксально, наши жизни похожи.

Флориан

Флориан

Воскресенье, 11 ноября 2007 г.

Мама, мы виделись вчера, а я уже пишу тебе… Да, пишу, но ты не получишь это письмо, потому что я его не отправлю. С тех пор как ты в тюрьме, я пишу почти каждую неделю (во всяком случае, каждую, когда мы не встречаемся). Я делаю это, чтобы сообщить новости и – главное – доставить тебе удовольствие. А еще потому, что люблю тебя. Ты моя мама.

Я осознаю, как много должен тебе сказать, но не говорю, потому что боюсь ранить. У тебя только я и остался. Значит, не имею права огорчать тебя. По-моему, это здравая мысль. Потому-то я не отправлю письмо. Ты будешь жить с «послевкусием» вчерашней встречи, тех шести часов, что мы провели в этой квартире, почти похожей на настоящий дом, хоть и обезличенной до предела. Ты готовила для нас – как раньше. Мы играли в уно 29. Люблю такие моменты.

В следующий раз у нас будет целых двадцать четыре часа, и это здорово. Сутки – даже представить трудно! Бабуля тоже довольна, говорит, это как если бы ты на несколько часов вышла из тюрьмы. Бабуля считает, что лучше встречаться раз в месяц в «квартире», чем два раза в помещении для свиданий. Она права. Она устала, да и мне, честно говоря, надоело тратить столько времени на дорогу.

Вот об этом я и хотел сказать. Если не возражаешь, я буду приезжать реже. И писать тоже. Я иногда не знаю, о чем рассказывать. Особенно если учесть, что мы обо всем говорим на свидании. Мне не хватает вдохновения. Неохота повторяться. И потом, я взрослею: по субботам хочется встретиться с ребятами, поиграть на приставке, заняться рейсингом… Я меньше нуждаюсь в тебе. По-моему, мы поменялись ролями. Эта мысль тебе вряд ли понравится…

Я пишу, а еще поговорю об этом с папой и бабулей.

Терпеть не могу тюрьму. Я был таким маленьким, когда тебя забрали, что кажется, будто мы с тобой всегда с этим жили. Я помню, как скрипят двери в тюрьме, когда в замках проворачивают ключи, как воняет в коридорах, и забыл почти все о том времени, когда мы все четверо жили в нашем доме. Хорошо хоть фотографии сохранились и подтверждают, что ты была рядом, даже на каникулах.

К черту тюрьму! Конечно, я радуюсь, когда вижу тебя, но, как говорила Анаис, негатив перевешивает позитив. Вот уж кому повезло: ей не приходится часами ехать на машине, потом ждать, ждать и ждать, и снова ехать – в обратном направлении, теряя очередную субботу. Жаль, что не существует телепортации.

Ладно, хватит на сегодня. Возможно, мне захочется написать еще много писем, которые ты не прочтешь.

Флориан

Жозетта

Жозетта

Мне всего шестьдесят шесть, но я чувствую себя усталой. В начале года это состояние усугубилось. Я как будто не могу восстановиться после бурного празднования, хотя вела себя более чем разумно и никаким излишествам не предавалась. «Праздники» после ареста Катрин утратили смысл и выматывают меня. Утомление берет надо мной верх.

Мы с Флорианом приняли несколько решений. Уже два месяца ездим в Ренн и обратно на поезде. Это хлопотно: прямого рейса нет, часто приходится делать крюк через Париж, но так я меньше устаю. Мой мальчик взрослеет на глазах, растет, как гриб после дождя, листает комиксы или рисует, я читаю роман или разгадываю кроссворд. По общему согласию, хотя это тяжело для Катрин, мы сократили число свиданий, берем трехнедельные паузы, а если выясняется, что встреча может состояться в «квартире» (раз в сорок пять дней), иногда не видимся по месяцу.

У меня от этого разрывается сердце, Флориан реагирует иначе. Это он попросил отца поговорить со мной, сам не решился. Мальчику скоро четырнадцать, он подросток и отдаляется от родных, его больше интересует общение с приятелями-сверстниками. Я вспоминаю, какой была в этом возрасте его сестра, и надеюсь, что юность Фло пройдет спокойнее. Ему хватило времени пережить и забыть свои горести.

Натали ужасно сердится – ей надоело слушать жалобы, и она выдвинула ультиматум: «Не сдашь анализы, не сходишь к врачу – приеду и силой отведу тебя в клинику!» Пришлось подчиниться… Дочь заявила, что я слишком долго плюю на свое здоровье и пора позаботиться о себе. Она боится, что доктора что-нибудь найдут. Я тоже, если честно. Потому и оттягиваю визит: приятно оставаться в удобном неведении. «Это нелепо, мама! – кричит Нат. – Возможно, ты теряешь драгоценное время!» Думаю, она не понимает, что драгоценным время было раньше, до разлуки с Катрин.

Анаис

Анаис

Воскресенье, 20 июля 2008 г.

Этим летом я буду два месяца работать в портовом ресторане Ла-Рошели. В том же, что и год назад. Большой плюс, что заведение находится в двух шагах от дома, мне не нужно искать жилье, место в кемпинге или бог-знает-где-еще, теряя часть заработанных денег. И я провожу время с братом – вишенка на торте…

Мы сблизились после двух лет, проведенных на расстоянии друг от друга. Он вырос, понимает, когда я его подкалываю, научился шутить, не скулит, что я надоела (не то, что в детстве), и даже научился метко возражать. Короче, мы понимаем друг друга. И много разговариваем. Особенно когда остаемся одни… как было этим летом (папа пользовался моим присутствием и время от времени ночевал у Сэм).

Вчера Фло вернулся к той теме. Она так давно стала частью нашей жизни, что мы больше о ней не говорим. Но вчера Фло вдруг спросил: «Ты знаешь, кто была та женщина, которую убила мама?» На самом деле он хотел сказать: «Почему она ее убила?» Да потому, что она, скорее всего, чокнутая (Натан именно так ее и назвал, когда мы встретились в Бордо и поговорили по душам), но не настолько, чтобы нападать беспричинно. О чем-то же она думала, когда все это затеяла и осуществила!

Я пустилась в туманные объяснения: мама, дескать, хотела отомстить женщине, с которой вместе занималась йогой. «За то, что она лучше выполняла упражнения?» Это был не наивный вопрос, а отпор: брат не хотел, чтобы его держали за идиота, ему нужна была правда. Я спросила: «Ты уверен, что действительно хочешь знать?» И он с высоты своих четырнадцати лет ответил: «Да, уверен! Я достаточно долго ждал!»