– Все хотела спросить, – сказала Помона сквозь широкий зевок, – о чем она, эта песня?

Ти-Цэ ответил не сразу. Он задумался, чуть хмурясь, но когда Помона вновь привстала на локтях, все же ответил:

– О молоке. Жирном, сытном, живительном материнском молоке.

Помона расплылась в улыбке шире и положила голову на подушку в третий раз – последний за этот вечер. Сон наконец взял ее за руки и потянул за собой, в мир грез.

Ти-Цэ краем глаза наблюдал за тем, как Помона засыпает, как растворяется теплый румянец на ее щеках. О молоке в песне действительно упоминалось, но не меньше внимания в содержании уделялось неприкосновенности их плодородных земель, святому праву йакитов на здешний край.

Но это так, мелочи, которые можно было опустить.

14

14

– Помона!

Ти-Цэ произнес ее имя всего на тон выше, чем обычно, но она распахнула глаза и резко села как от пушечного выстрела. В глазах потемнело, сердце заколотилось о ребра. Помона всматривалась в провожатого сквозь рассыпающуюся темную завесу. Ти-Цэ сидел все на том же месте, но на сей раз низко нагибался над столом.

– Старший почти здесь, он уже мчит сюда верхом на иритте, – сказал Ти-Цэ. – Вам нужно переодеться. Пойдемте, я провожу вас до гостевой комнаты.

– Д-да…

Помону мутило совсем как в то утро, когда она оправлялась от орехового вина. Дрожащими руками она подхватила со стула парадную мантию и побежала за Ти-Цэ, который, несмотря на внешнюю собранность, усидеть на месте не мог.

Помона все время спотыкалась, и непременно клюнула бы землю носом, если бы Ти-Цэ всякий раз не подхватывал ее под руку: он почти не глядя возвращал ее в вертикальное положение и подталкивал дальше. И так до тех пор, пока они не спустились глубоко под землю.

Ти-Цэ открыл ближайшую комнату для гостей. Приготовил ей таз с водой, предметы гигиены, расправил на кровати ее парадную мантию, а после учтиво вышел и занял пост охраны по ту сторону двери.

Удобств здесь было почти столько же, сколько в ее покоях в Сером замке – немного, но зато растеряться в этой комнате было невозможно, все лежало перед глазами. И это было очень кстати: сейчас разум играл не в пользу Помоны.

Она разделась. Прежде, чем умыться, зачерпнула воду руками и поднесла ладони к губам. Сколько бы она не пила, во рту по-прежнему оставалось сухо, и она бросила попытки утолить жажду: ничего кроме рвоты так она не добьется.

Помона зачерпнула еще воды в обе руки и с размаху шлепнула себя по щекам, так что брызги полетели во все стороны. Вода попала ей на волосы, забилась в ноздри и под веки, потекла по груди. Помона охнула от холода, но дрожь в руках поутихла. Схема рабочая. А потому она шлепнула себя ладонями с пригоршнями воды еще несколько раз, а прекратила, только когда услышала за дверью беспокойное шарканье Ти-Цэ. Наконец она взяла полотенце и промокнула им пылающее лицо.