Ксения разрыдалась, прижимая к себе Андрюшу и вглядываясь в серьезное личико, всеми чертами схожее с лицом ее папы, имя которого она дала ребенку. Если бы возможно было умереть ей, а ему бы после этого никогда и ничего больше не угрожало! При таких условиях она ни секунды не раздумывала бы. Но тот, кто ставит условия, сформулировал их иначе: она обязана жить ради ребенка. И какая же горькая ирония заключается в том, что при этом она не может дать ему самого необходимого!

Молочница, которую нашла Домна, стала ежеутренне приносить козье молоко. Андрюша сосал из рожка гораздо охотнее, чем прежде из материнской груди, наверное, с самого начала скудной. Когда ему еще и года не исполнилось, Домна сказала, что характером он в отца удался. Неизвестно, из чего она сделала такой вывод – природная живость могла означать что угодно, – но Ксения этому утверждению обрадовалась, хотя Домна вкладывала в него двоякий смысл.

Домна в ребенке души не чаяла, не спускала его с рук, пела ему какие-то припевки, довольно, на вкус Ксении, бессмысленные. Сама она, впрочем, и таких не знала, поэтому читала Андрюше перед сном баллады про Робина Гуда на английском и сказки Шарля Перро на французском или Гауфа на немецком. Мальчик слушал так внимательно, что Ксения была уверена, он все понимает.

Когда Андрюше исполнилось полтора года, он заболел скарлатиной. Температура мгновенно подскочила под сорок, он почти не мог дышать и не плакал, а хрипло скулил. Врач, вызванный ночью, сказал, что немедленно забирает ребенка в инфекционную больницу. Ксения впервые в жизни видела Домну такой потерянной. Она металась по квартире, собирая и тут же роняя вещи, повторяла «глотошная, глотошная» и, кажется, была уверена, что Андрюша умрет с минуты на минуту. Ксения, наоборот, почувствовала жесткую собранность. Она сказала, что ребенок ляжет в больницу только вместе с нею, а когда в приемном покое догадалась, что его могут ей просто не отдать после осмотра, то потребовала, чтобы Андрюшу осматривали прямо у нее на руках. Видимо, она так напоминала фурию, что крикливая врачиха – и как такие только работают с детьми! – поместила ее в бокс, бросив в сердцах, что раз мамаша, не перенесшая скарлатину в детстве, желает от своего ребенка заразиться, то и пускай себе.

Бокс был размером с кладовку и выглядел настоящей тюрьмой: двери запираются снаружи, окно забито гвоздями и забрано решеткой, простыни рваные и в ржавых пятнах, кровать одна и узкая. Но в общих переполненных палатах совсем маленькие дети лежали одни и плакали днем и ночью. Их отчаянный плач разрывал сердце, Ксения выдерживала его только вследствие своего обширного опыта ситуаций, в которых ничего нельзя было сделать, лишь терпеть, сжав зубы.