— Девять к концу ночи, — она взглянула на Робина, и вода в кадке замедлилась. — Что? Никаких лекций?
— Девять к концу ночи,
Что? Никаких лекций?
— Тебе нужно было защитить семью.
— Тебе нужно было защитить семью.
Мисаки скованно кивнула. Она гадала, знал ли он, как важно для нее было услышать это от него… знать, что он не смотрел на нее свысока. Нами, он был прав, да? Прощение помогало.
— Думаю, я должен поблагодарить тебя.
Думаю, я должен поблагодарить тебя.
— Поблагодарить? — опешила Мисаки.
— Поблагодарить?
— Ты всегда наставала, что убила бы кого-то, чтобы защитить меня, и теперь я знаю, что ты не шутила. Я ценю то, что ты контролировала импульс в нашей работе в Ливингстоне. Это был сложно, учитывая, в какое положение я тебя ставил.
— Ты всегда наставала, что убила бы кого-то, чтобы защитить меня, и теперь я знаю, что ты не шутила. Я ценю то, что ты контролировала импульс в нашей работе в Ливингстоне. Это был сложно, учитывая, в какое положение я тебя ставил.
— Ты странный, Робин, — Мисаки стряхнула воду с рук, расправила рукава. — Я не пойму никогда, как ты прощаешь людей, с которыми ты не совпадаешь во взглядах.
— Ты странный, Робин,
Я не пойму никогда, как ты прощаешь людей, с которыми ты не совпадаешь во взглядах.
— Легко, — сказал Робин. — Если бы ты, мой брат и Эллин не были такими, какие вы есть, я не выжил бы, чтобы спорить с вами.
— Легко,
Если бы ты, мой брат и Эллин не были такими, какие вы есть, я не выжил бы, чтобы спорить с вами.
* * *
На третий день Мисаки и Такеру нашли время, чтобы сесть и поговорить с Робином. Ученики Такеру ушли домой, Сецуко приглядывала за детьми во дворе, готовая потушить Даниэля, если его силы что-то подожгут.