Отвлеченное слушание

Отвлеченное слушание

Барри Труакс отмечает, что системы электроакустического звука проникли в среды повседневной жизни. «Во многих ситуациях электроакустический звук навязывает свой характер окружающей среде благодаря способности доминировать – как акустически, так и психологически»[231]. Фоновая музыка играет важную роль в таком электроакустическом доминировании и, как далее заявляет Труакс, приводит к тому, что среда становится «спроектированным, искусственным конструктом»[232]. При этом слушатель позиционируется как «потребитель» аудиальной среды, которая в торговом центре структурирует слуховое восприятие с помощью электроакустической системы звукового доминирования, что приводит к опыту «отвлеченного слушания». Такая отвлеченность, по Труаксу, уменьшает нашу способность к различению средовой информации, подрывая коммуникативную обратную связь между самостью и окружением, которая играет ключевую роль в слуховом восприятии.

Принимая эту точку зрения, вместе с соответствующими эффектами и электроакустическими технологиями, я также хочу утвердить или внести элемент двусмысленности – сместить четкую форму слушания, которая, похоже, слышит в торговом центре лишь непрерывную линию активного аудиального доминирования. В противовес этой форме, или в ее тени, я хотел бы поразмышлять о фоновой музыке и о других историях, которые можно рассказать, исходя из опыта пребывания в торговом центре.

Подобно тому как Джозеф Ланца положительно оценивает фоновую музыку как часть более обширной музыкальной истории, я также хочу услышать молл как архитектурную ситуацию, где множество звуковых переживаний играют значительную роль. Для этого я обращаюсь к вдохновляющему эссе Пола Картера «Двусмысленные следы, ослышка и аудиальное пространство», в котором развернуто убедительное исследование аудиального через тему «двусмысленности». Утверждая, что слушание как коммуникативный канал включает в себя удовольствие и потенциал, связанные с двусмысленностью, Картер выделяет продуктивную территорию, где ослышка обогащает прослушивание. Как заявляет Картер, «слушание, в отличие от слышания, ценит двусмысленность, признавая ее коммуникативным механизмом для создания новых символов и смыслов…»[233]. Динамика слушания разворачивается как продуктивная сила, явно «вырастая из двусмысленности и ослышки» и тем самым сохраняя «знаки не поддающегося полной передаче»[234]. Слушание создает условия для активности, которая в равной степени диалогична и полна промахов и ослышек; это набор маневров, которые способствуют коммуникативной ясности, но также включают в себя все те хитрые проблемы и недоразумения, что связаны с общением.

В своем подходе к торговому центру мне хотелось бы принять такую продуктивную ослышку, чтобы расслышать в фоновой музыке не только силу (негативного) отвлеченного слушания, но и звуковую материальность, которая обогащает общие колебания места. Как я уже попытался показать здесь, фоновая музыка раскрывает целый ряд возможностей для манипулирования и конструирования физических и эмоциональных переживаний. Однако в торговом центре такие тотализующие ви́дения также зачинают нестабильную структуру – несомненно, в балансирующем акте молла потоки желания и воображения, очерченные экстравагантным представлением потребительского производства, также порождают ворох ошибочной информации, длительное возбуждение, усталость, энтузиазм и прочие формы отвлечения внимания, которые я воспринимаю как позитивные и множественные. Сценарий молла чреват промахами, он порождает утомительную скуку и внезапные заигрывания, дополняющие непосредственность расходов. Эти беспорядочные переживания могут быть основаны на полном игнорировании гудящего звукового фона или сопряжены с поиском удовольствия в том, чтобы просто слушать.

Возвращаясь к модели обратной связи, заметим, что петля, возникающая между самостью и окружением, также является неустойчивой нитью акустического обмена – обратная связь по своей природе есть колеблющаяся линия; пребывая в постоянном движении, она осциллирует в глиссандо – поднимается и опускается согласно динамике близости, давления воздуха или внешнего воздействия. Эта подрагивающая осцилляция сообщает обмену между самостью и средой стихийную динамику – чрезвычайно значимую гибкость; необходимо расслышать, как она выкраивает в общении моменты интимности и смешения, или интенсивной близости, а также отчуждения и отрешения. Обратная связь реляционно продуктивна как раз потому, что функционирует как такое чувствительное, напряженное соединение, которое подвержено колебаниям.

Исследование, проведенное Бин Ченом и Цзянь Каном в торговом центре в Шеффилде, показало, что покупатели ценили спокойную или тихую музыку как часть своего окружения. Исследователи обратили внимание на интересный факт: звуки, издаваемые другими людьми, были самыми громкими в торговом центре, и опрошенные обозначили их как «самые неприятные»[235]. Такой комментарий позволяет услышать молл как огромный акустический поток, куда вносит свой вклад фоновая музыка, удивительным образом сообщая ему элемент гладкости. Как отмечает Джеффри Хопкинс в своем исследовании мегамолла West Edmonton Mall, «хотя изначально моллы превозносились как убежище от звуковой перегруженности центральных улиц, сегодня, как ни парадоксально, уровень звука в некоторых коридорах молла превышает уровень шума в центре города»[236]. В своем эмпирическом исследовании молла Хопкинс обнаружил, что среди «576 негативных слов [в описании West Edmonton Mall] чаще всего употреблялся термин „шумный“»[237].

С такой точки зрения саундшафт молла может соответствовать в целом негативному мнению тех, кто видит в нем средовый разрыв, который подавляет коммуникативную обратную связь между самостью и окружением. Но, как ни странно, поле фоновой, запрограммированной музыки неким образом «скрадывает» шум торгового центра, громоздясь на вершину множества голосов, эхом раздающихся повсюду. Таким образом, фоновая музыка сообщает пространству современного переполненного молла некоторую степень безопасности или облегчения. Ее плавность и повторяющийся поток мелодических мотивов обеспечивают надежную защиту от шумной среды. Тем самым молл вносит сложный вклад в слуховое восприятие, которое включает музыку в качестве обусловливающего фона, вплетаемого во все более шумную среду, порождая не только различные тревоги, но и удовольствия. Короче говоря, звук и музыка разыгрываются многообразными способами, а значит, звуковая среда молла может быть не такой уж статичной или однобокой, как порой предполагают.

Вопреки идее о том, что «слушание – это всегда слушание чего-то», Картер предполагает, что слушание, напротив, «уважает эротическую силу двусмысленности, порождающий потенциал репрезентации, который превосходит все определения»[238]. Слушание, скорее, помещает нас в реляционные рамки, чьи фокус, ясность и прямота бесконечно дополняются и смещаются тонкими импульсами, ослышками и фрагментарным богатством отношений. Иными словами, слушание, функционируя как слабая модель субъективности, может быть настолько интенсивно реляционным, чтобы в конечном счете развить более горизонтальные или отвлеченные формы опыта.

Исходя из этого, я также хочу подчеркнуть, что фон участвует в модели ослышки: наложить двусмысленность на выстроенную среду, чтобы понять, как чувства постоянно ориентируются в пространственной или географической сети настоящего и собирают множественные переживания, ощущения и знания со всего социального поля. Если слушание и звук учат нас всенаправленной вовлеченности, поиску точек соприкосновения под землей, дома и на улице, то, разумеется, можно услышать, как музыка для магазинов, оказывая пространствам консюмеризма материальную поддержку, вводит в рельеф фон как элемент среды, дополняющий поле акустического опыта.

* * *

Сила ослышки состоит в непрерывном преобразовании обратной связи между самостью и окружением; от первичных событий к вторичным, от фона к переднему плану ослышка создает новые точки соприкосновения. В книге «Слушание и голос» Дон Айди предлагает интересный взгляд на значение звука и его реляционных возможностей. В разделе, посвященном языку и слушанию, Айди выделяет две противоположные тенденции, пересекающиеся между «картезианской лингвистикой», которая размещает значение в слове (как уже пребывающую в нем идею), и чисто «феноменологическим слушанием», которое слышит слово как полностью воплощенное. С одной стороны, язык вытесняет телесность произносимого, а с другой – смысл обнаруживается в вариациях воплощения. Как утверждает автор, «инфекция „дуализма“ языкового „тела“ в абстрактных звуках с предполагаемой им бестелесной „душой“ значений пронизывает само наше понимание слушания»[239]. В сердцевине этой дихотомии, между абстрактным телом и значимой душой, Айди исследует флуктуации, которые смещают или разворачивают «центр» языка. Этот центр, таким образом, буферизован двумя полюсами, которые он называет «близким и далеким». Соответственно, под «близким к языку» понимается музыкальное значение, под «далеким от языка» – тишина. Между этими полюсами непрерывно осциллирует акт слушания, колеблясь между полнотой музыкальности, чувственного богатства звука, и пронзительным отсутствием, выраженным в тишине. В рамках такого подхода Айди делает акцент на динамическом характере слушания, которое также участвует в производстве значения: «Слово не существует само по себе, но присутствует в поле развернутого значения, в котором оно находится», из чего следует, что «сказанное всегда несет с собой нечто присутствующее в качестве несказанного»[240]. Соответственно, вторя возданной Картером хвале двусмысленности, мы скажем, что слушать – значит участвовать в поле динамической слышимости, переходя от близкого к далекому, от абстрактных звуков к лингвистическому значению и от сказанного к несказанному. Эта география значения высвобождает диапазон переживаний, способов отношения, в конечном счете показывая, что слушание – это важное средство «услышать инаковость…»[241].