Последняя коробка была из-под печенья. Я сломала печать из воска, открыла крышку и достала мамины колонковые кисти во фланелевой скатке. Они были как новые. И только в этот момент меня захлестнула невыносимая печаль. Мамы больше нет, она не вернется домой и никогда не будет рисовать этими кисточками. И я тоже была в этом виновата. Папа и Зузанна обняли меня за плечи, и мы заплакали прямо там, сидя на корточках возле выкопанной ямы.

Несмотря на все, я продолжала надеяться, что Надя и Петрик вернутся, и каждое утро проверяла списки на доске объявлений Центра репатриаций Красного Креста в нашей люблинской больнице. Сотрудники центра были вежливы, но я догадывалась, что им уже надоело наблюдать, как я ковыляю к доске объявлений. Из-за хромоты я ходила медленно, так что у них было время найти способ избежать разговора со мной. Увидев меня, они либо убегали, либо листали свои бумаги и делали вид, будто очень заняты.

Если мне кто-то и отвечал, то всегда коротко.

В то утро девушка за столом не дала мне даже слова сказать и сразу отчеканила:

– Нет. Петрика Баковски – нет. Нади Ватробы тоже нет.

Дальше я пошла на почту, проверить список, который папа вывешивал в прохладном вестибюле. К концу лета многостраничные списки сократились до одной жалкой странички. Я провела указательным пальцем сначала по фамилиям на «В», потом на «Б». Бадовски, Багински, Баджрик, Бакалар, Бал, Балкер. Мне становилось легче на душе, когда я читала фамилии тех, кому посчастливилось вернуться, и обычно только в самом конце списка понимала, что Петрика среди них нет.

Папа вышел из своего кабинета, увидел меня возле доски объявлений и махнул рукой:

– Кася, дорогая, не могла бы ты зайти ко мне на минутку?

С чего это вдруг он такой вежливый?

Папа, сколько я себя помнила, всегда занимал этот кабинет с высоким потолком. На широком дубовом столе были разложены посылки самых разных размеров. Скоро папа или кто-нибудь из сотрудников почты выдадут их указанному в адресе получателю. Но чего-то не хватало. Я лишь через несколько секунд поняла, чего именно.

– Папа, а где флаг?

Польский флаг папа, к великой радости постоянных клиентов, вернул в свой кабинет сразу, как только нацисты ушли из Люблина.

Это новые власти заставили его убрать флаг? Теперь ясно: он с ними сотрудничает.

Папа подошел к окну и задернул шторы.

– Мне надо с тобой поговорить. У нас мало времени. Я должен тебя предупредить. Ты только не волнуйся. Мы все уладим.

Не знаю, как другие, но, когда мне говорят «ты только не волнуйся», я перестаю соображать, потому что у меня от страха мурашки начинают бегать по спине.