«Кролик» указала на меня.

Как такое возможно? Они меня запомнили? Я никого из них не запомнила. Они знали мое имя? Мы же были так осторожны. Альфред сообщил мне, что поляки просили экстрадировать меня в Польшу и там призвать к ответу. Причем только меня. Остальные, по их мнению, причинили «кроликам» меньше вреда? Альфред оспорил ходатайство и выиграл.

Скоро придет и мой черед.

– Обвинение вызывает Герту Оберхойзер, – объявил Харди.

Фриц посмотрел на меня так, будто думал, что способен одним своим взглядом вселить в меня мужество. Я сделала глубокий вдох. В голове стучали молотки. Когда я заняла место для дачи показаний, перед глазами все поплыло. Я попыталась отыскать на балконе маму.

– Герта Оберхойзер, вы добровольно участвовали в опытах с сульфаниламидом? – спросил Харди.

– Опыты проводились над заключенными, которые были приговорены к смерти, – ответила я. – Они бы в любом случае умерли. А наши исследования помогали немецким солдатам.

Я наконец отыскала на балконе маму. Она прижала пальцы к губам.

А где же Гюнтер?

Харди махнул в мою сторону какими-то бумагами.

– Кто-нибудь из заключенных был расстрелян или казнен после проведенных над ними опытов?

– Да, но это были политические заключенные… – На свидетельской трибуне прямо передо мной зажглась красная лампочка. Мне следовало говорить медленнее – переводчик не успевал. – Политические… заключенные… приговоренные… к смертной казни.

– В ваших письменных показаниях касательно смертельных инъекций вы признались, что лично сделали пять или шесть. Это верно?

И зачем я признала это в письменных показаниях? Может, следует притвориться, будто я не понимаю перевод?

– Нет, – ответила я.

– Итак, вы делали инъекции, и после этих инъекций люди умирали. Это верно?

– Да. Но, как я уже говорила на предварительном допросе, инъекции делались с целью помочь пациентам избавиться от мучительных страданий.

– И в результате этой помощи они умирали? Верно? – уточнил Харди.

Я сфокусировала взгляд на своих руках, которые были сложены на коленях.

– Нет.