– Петрик, верни мне ее, – попросила я осипшим от крика голосом.

Петрик передал мне дочь. Палата была на пятьдесят коек, и заведующая отделением приберегла для меня лучшее место – у дальней стены, подальше от окон и сквозняков и поближе к батарее. Так что мне было тепло, и очень быстро начало клонить в сон. Я вдыхала сладко-кислый младенческий запах и смотрела, как пульсирует родничок у моей малышки. Она была беленькая, как дочка миссис Микелски.

Интересно, сколько сейчас Ягоде? Восемь? Может, назовем дочку Ягодой? Нет, это слишком грустно. Можно назвать Иренкой.

Или Надей.

Петрик выступал за то, чтобы назвать дочь Халиной. По его словам, моей маме это бы понравилось.

Как он не понимает, что мне будет больно по несколько раз на дню произносить имя мамы?

Звонок ознаменовал начало времени посещений. Медсестры быстро разбежались. Первой в палату вошла Марта. В одной руке у нее была тарелка с пончиками с вареньем, а в другой – салфетки.

– Мы с дарами, – сказала она. – Пончики для мамы.

Папа шел в арьергарде, нес сумочку Марты.

– Нет, спасибо. – Я и без пончиков чувствовала себя толстой.

Когда уже придет Зузанна и защитит меня от Марты?

Сестра ассистировала при родах, но потом ее вызвали на перелом.

Марта переложила пончики на салфетку и пристроила ее рядом со мной.

– Сейчас не время худеть.

Я отказывалась от сладостей не только потому, что хотела избавиться от образовавшегося за месяцы беременности жира, но еще и потому, что у меня в левом клыке была кариозная полость – сувенир на память из Равенсбрюка, и лучше бы туда сахар никогда не попадал.

Папа поцеловал мне руку, а потом поцеловал в лоб меня и малышку.

– Кася, как ты?

Петрик забрал у меня дочку, и мне сразу стало холодно. Он передал малышку папе, а сумочка Марты так и висела на руке отца.

– Мы думаем назвать ее Халиной, – заявил Петрик.

– Вообще-то, мне нравится Иренка, – возразила я. – Иренка – значит мир.