– Почем я знаю? Ты придумал, разве нет?
– Это не значит, что и тебе не надо чуточку подумать. Я не могу думать обо всем.
– Да ты вообще ни о
Они спорили на ходу, шагая по городу. Выйдя на окраину, завидели первые сады: деревья в них стояли изнуренными статуями. Ветки серые, и, поднимая головы, дети видели только шершавые сучья и пустое небо.
Руди сплюнул.
* * *
Они повернули обратно в Молькинг, перебирая возможности.
– А как насчет фрау Диллер?
– А что насчет нее?
– Может, если мы скажем «хайль Гитлер», у нас получится что-нибудь спереть?
Час или около того они бродили по Мюнхен-штрассе – и вот дневной свет дополз до конца, а они уже почти сдались.
– Беспользуха, – сказал Руди, – а я хочу жрать даже сильнее, чем всегда. Господи, да я с голоду подыхаю. – Он прошел еще десяток шагов, потом остановился и оглянулся. – Что с тобой? – спросил он, потому что Лизель замерла, а к ее лицу пристал момент озарения.
И как это она не подумала о них раньше?
– Ну что? – Руди уже терял терпение. – Что там, свинюха?
В тот момент Лизель принимала решение. Сможет ли она и впрямь выполнить то, о чем думает? Да и можно ли так мстить человеку? Можно ли кого-нибудь
Лизель повернулась и зашагала в другую сторону. Когда Руди догнал ее, Лизель чуть притормозила в тщетной надежде на какое-нибудь прояснение. В конце концов, она уже виновата. Ее вина еще не подсохла. Семя уже разворачивалось в цветок с темными лепестками. Лизель взвешивала, сможет ли довести дело до конца. На перекрестке она остановилась.
– Я знаю место.