*** СТРАНИЦА 1 ***Я стараюсь не вспоминать об этом, но понимаю, что все началось с поезда, снега и приступа кашля у моего брата. В тот день я украла свою первую книгу. Это было руководство по рытью могил, и я украла его по пути на Химмель-штрассе…

*** СТРАНИЦА 1 ***

Я стараюсь не вспоминать об этом, но понимаю, что все началось с поезда, снега и приступа кашля у моего брата. В тот день я украла свою первую книгу. Это было руководство по рытью могил, и я украла его по пути на Химмель-штрассе…

Там она и заснула, на постели из свернутых холстин, а листки книжки загибались по краям на большой банке от краски. Утром над ней стояла Мама, и ее хлористые глаза вопрошали.

– Лизель, – спросила Мама, – какого рожна ты здесь делаешь?

– Я пишу, Мама.

– Езус, Мария и Йозеф. – Мама затопала вверх по ступеням. – Быть наверху через пять минут, а то ведро. Verstehst?

– Поняла.

Лизель спускалась в подвал каждую ночь. Книжку она держала при себе все время. Она писал часами, стремясь за ночь описать десять страниц своей жизни. Приходилось о многом думать, столько всего нужно не забыть. Терпение, говорила она себе, заполненных страниц становилось больше, а хватка письма – крепче.

Иногда она писала о том, что происходит в подвале, когда она пишет. Вот она только закончила эпизод, где Папа дал ей по щеке на ступенях церкви и где они вместе репетировали «хайльгитлер». Подняв глаза, Лизель посмотрела, как Ганс Хуберман убирает в футляр аккордеон. Он только что полчаса играл, пока она писала.

*** СТРАНИЦА 42 ***Сегодня вечером со мной сидел Папа. Он принес аккордеон и сел рядом с тем местом, где обычно сидел Макс. Я часто смотрю на его пальцы и лицо, когда он играет. Аккордеон дышит. А у Папы линии на щеках. Они как будто нарисованные, и почему-то, когда я их вижу, мне хочется плакать. И не от грусти и не от гордости. Мне просто нравится, как они двигаются и меняются. Иногда я думаю, что Папа – сам аккордеон. Когда он смотрит на меня, улыбается и дышит, я слышу ноты.

*** СТРАНИЦА 42 ***

Сегодня вечером со мной сидел Папа. Он принес аккордеон и сел рядом с тем местом, где обычно сидел Макс. Я часто смотрю на его пальцы и лицо, когда он играет. Аккордеон дышит. А у Папы линии на щеках. Они как будто нарисованные, и почему-то, когда я их вижу, мне хочется плакать. И не от грусти и не от гордости. Мне просто нравится, как они двигаются и меняются. Иногда я думаю, что Папа – сам аккордеон. Когда он смотрит на меня, улыбается и дышит, я слышу ноты.