Никого.

Там только я.

А из меня не особо хороший утешитель, особенно когда руки такие холодные, а постель теплая. Я мягко нес его по разбитой улице, один глаз у меня был соленым, а сердце – тяжелым, гибельным. Для Руди я постарался чуть больше. Я на мгновение заглянул к нему в душу и увидел выкрасившегося черным мальчика, который выкрикивает имя Джесси Оуэнза, пробегая сквозь воображаемую финишную ленту. Я увидел его по бедра в ледяной воде, в погоне за книгой, и увидел мальчика, который, лежа в кровати, представляет, какой вкус может быть у поцелуя прекрасной соседки. Он сделал мне кое-что, этот мальчик. Всякий раз делает. Это единственный вред от него. Он наступает мне на сердце. Он заставляет меня плакать.

Наконец, Хуберманы.

Ганс.

Папа.

Он и в кровати был рослым, а сквозь его веки мне было видно серебро. Его душа села. Она встречала меня. Эти души так всегда – лучшие души. Поднимаются мне навстречу и говорят: «Я знаю, кто ты такой, и я готов. Конечно, я не хочу уходить, но пойду». Такие души всегда легкие, потому что по большей части их уже пригасили. По большей части они уже нашли путь в другие края. Эту отправили с дыханием аккордеона, странным вкусом шампанского летом, с искусством держать слово. Ганс покойно лежал у меня на руках. Я чувствовал зуд в его легких – покурить напоследок – и мощную тягу к подвалу, к девочке, которая была его дочерью и писала в подвале книгу, которую Ганс надеялся однажды прочесть.

Лизель.

Его душа прошептала это имя, пока я ее нес. Но в том доме не было никакой Лизель. Во всяком случае, для меня.

Для меня была только Роза, и да – мне кажется, я вправду забрал ее на середине всхрапа: у нее был открыт рот, а бумажные розовые губы еще шевелились. Не сомневаюсь, если бы она меня увидела, то назвала бы свинухом, но я бы не оскорбился. Прочитав «Книжного вора», я узнал, что она всех так называла. Свинух. Свинюха. Особенно тех, кого любила. Ее резиновые волосы были распущены. Терлись о подушку, а комод ее тела вздымался и опадал с каждым ударом сердца. Не думайте, у этой женщины было сердце. Большое – больше, чем можно предположить. В нем много чего было, сложенного на незримых полках в километры высотой. Не забудьте, это была она – женщина с аккордеоном, пристегнутым к груди той долгой ночью, располосованной луной. Она без единого вопроса на свете стала кормительницей еврея его первой ночью в Молькинге. И это она просунула руку в самое глубокое нутро матраса, чтобы отдать книгу рисунков взрослеющей девочке.

*** ПОСЛЕДНЯЯ УДАЧА ***Я переходил с улицы на улицу ивернулся в начало Химмель-штрассеза одним мужчиной по фамилии Шульц.