Мюнхен, Элленберг, Йохансон, Химмель.

Главная улица + еще три

в бедной части города.

За несколько минут все они исчезли.

Кирху срубили под корень.

В том месте, где Макс Ванденбург устоял на ногах, уничтожили землю.

В доме 31 по Химмель-штрассе фрау Хольцапфель как будто дожидалась меня, сидя на кухне. Перед ней – разбитая чашка, и в последний момент бодрствования у старухи было такое лицо, будто она спрашивала, где меня, черт возьми, так долго носило.

Фрау Диллер, напротив, крепко спала. Ее пуленепробиваемые очки разбились у кровати. Лавку стерло с лица земли, прилавок приземлился по ту сторону улицы, а портрет Гитлера в рамке слетел со стены и рухнул на пол. Этого фюрера как следует приложили, его избили в кашу, смешав с осколкам стекла. Выходя, я наступил на него.

У Фидлеров все было славно организовано: все в кроватях, все укрыты. Пфиффикус замотался до носа.

У Штайнеров я провел пальцами по ровно причесанным волосам Барбары, встретил серьезный взгляд серьезного лица спящего Курта и одного за другим перецеловал на сон грядущий маленьких.

Потом Руди.

Ох Христос распятый, Руди…

Он лежал в кровати с одной из сестер. Должно быть, она лягнула его или оттеснила, захватив большую часть кровати, потому что он лежал на самом краю, обнимая сестренку одной рукой. Мальчик спал. Свеча его волос подпалила постель, и я забрал и его, и Беттину, пока их души еще были под одеялом. По крайней мере, они умерли быстро и холодно им не было. Паренек из самолета, вспомнил я. С плюшевым мишкой. А где утешение для Руди? Где тот, кто хоть как-то возместит украденную жизнь? Кто утешит его в тот миг, когда коврик жизни выдернули у него из-под спящих ног?