князь Александр Куракин.

P. S. Соблаговолите выразить мое почтение госпожам принцессам Лихтенштейнским, вдовам господ Франца и Карла[1139].

Санкт-Петербург, 3(14) июля 1798 года

Принц де Линь А. Б. Куракину, 5 сентября 1802 г.[1140]

Принц де Линь А. Б. Куракину, 5 сентября 1802 г.[1140]

Поскольку я люблю свиней, любезнейший князь Куракин, даже больше, чем арденнских овец, то благодарю Вас за них. Однако кого разумеете Вы под титулами герцога Аренберга, графа де Ламарка[1141]? Знаете ли Вы, что это одно и то же? Я же удовольствуюсь и Дюльменом[1142], который, как меня официально уведомляют, принадлежит мне одному и который будет всякий день давать мне кусок ветчины, ведь чины не съешь. Стольник, столь никудышный, что и порезать ее не сможет, будет добрый и любимый мною адресат Шарль Бонне[1143]. Вот уж воистину графство ветчины, ведь чины могут помочь маркизу, что носит то же имя, заявить на него свои права.

Не кажется ли Вам, что французы живут во втором этаже, священники — в первом, и что первые ведут себя, как тот пьяница, что бросал с улицы камни в первый этаж: на него де вывернули со второго этажа ночной горшок, да выше первого ему не кинуть.

Поторопитесь-ка перевести для меня вкратце или 4 или 5 страничек романа некого дюльменского рыцаря[1144]. Вы несомненно найдете его в библиотеке какого-нибудь поклонника рыцарства.

Вы уже догадались, что я испытываю желание отправиться туда и сыграть эту роль, радуясь приобретению еще нескольких пядей земли. Расстояние отсюда составляет 56 миль [?], но я опасаюсь, как бы депутация, придерживаясь более буквы, чем духа, не стала педантично исполнять приказ Куракина закончить свое дело в два месяца. В Регенсбурге его слышат и слушают. Так сто лет назад у Петра I в Вене был еврей, исполнявший роль поверенного в делах, не состоя даже в этой должности[1145].

Кстати, о посольских делах: граф Панин[1146] со лбом столь широким, что его и орлам не проломить, в отличие от черепа несчастного Эсхила[1147], явился к нам, очарованный прозой в той же мере, в которой его супруга, прирожденная Дидона, очаровала нас своей моралью сладострастной, но не той, что музыкой Люлли, как льдом, сковал напрасно, а той, чью поэзию украсили Глюк, Пиччинни и Саккини[1148].

Когда какая-нибудь прусская или саксонская дама исполнят для меня, слегка фальшивя, один из Ваших куплетов и потом примутся уверять, будто они написаны графом Бонне, я отвечаю: «Что же, сударыни, я друг этого автора». Вы представить себе не можете, как они на меня смотрят и какой гордый вид принимаю я.