Когда звучит гонг, весь лес будто стихает. При полной луне все окрашивается в золото и серебро, и я напеваю себе песню из своего детства – про полные солнца и звезд небеса, – Мышкин любил эту песню, она была нашей песней, его и моей. Здесь она звучит чужеродно, ведь она на языке, который никто больше не знает. Но этот язык мне все еще самый близкий, слова, что я бормотала, засыпая, всегда были на бенгальском, как и песни, что пела на крыше. Та крыша была моим клочком неба, под ним я могла быть самой собой – но только до того момента, как слышались шаги поднимающегося по лестнице НЧ. Тогда мое сердце обрывалось. Тут я хотя бы избавлена от наполненного ужасом и тоской ожидания звука тех шагов на лестнице, шагов, приближающихся к моему мольберту, останавливающихся за спиной, без единого слова, но все-таки с криком неодобрения. Может, я преувеличиваю. Может, все понимала неверно.

Если мне улыбается удача, обратно со мной возвращается Ни Вайан или ее мать: сочувствуя моему одиночеству, они приглашают меня к себе в гости, посидеть на веранде и перекусить чем-нибудь с ними. У них есть две масляные лампы, озерцо подрагивающего света которых не подпускает темноту. Пока я нахожусь в компании двух этих женщин, слушаю их бойкую трескотню, едва ли понимая хоть слово, – чувствую себя защищенной. Я счастлива есть, как едят они, сидя на полу, подхватывая рис из большой горки на банановом листе руками, а не ложкой. Женщины опешили, когда впервые увидели, как я это проделываю: они раздобыли где-то погнутую алюминиевую ложку и положили ее рядом с тарелкой, словно накрыли «стол» на западный манер. Когда я оставила ложку без внимания и начала есть руками, мать Ни Вайан восхищенно хлопнула себя по бедру. И проговорила что-то непонятное.