26
К тому времени, как я закончил читать письма своей матери, наступил тот самый час между ночью и утром, когда воро́ны вот-вот начнут драть свои серые глотки. Глаза мои устали, шея затекла, я знал, что уснуть сейчас не удастся. Вложил письма обратно в конверты и поднялся, чтобы заварить себе чай. Как и всегда, помедлил, выбирая между ассамом и дарджилингом, остановился на последнем, самом лучшем, свежем и травянистом, который произрастает на удаленной плантации, известной очень немногим. Управляющий присылает мне его время от времени в благодарность за сады и огороды, которые я разбил для него два десятка лет назад, когда он приобрел там участок холма. На его десяти акрах бил ключ, и на протяжении всех тех месяцев, что я там пробыл, в конце каждого рабочего дня я садился у него и пил чай, заваренный на родниковой воде, которую кипятил на костре, разведенном на берегу. Напиток был одним из того немногого, что не горчило в то время, когда жизнь моя была точно рубашка не по фигуре – как не сидела никогда, так никогда и не сядет. Но тот темный период закончился столь же необъяснимым образом, как и наступил. Я вернулся к своей работе, своему старому городу, домику, словно к чуждой цивилизации, где мне приходилось потихоньку осваиваться заново, вспоминать язык и правила.
Вода закипела. Я взял свою чашку с ее места на полке. Обращаюсь с ней бережно. Это обыкновенная высокая чашка, узкая в основании, слегка расширяющаяся в середине и снова плавно сужающаяся кверху, напоминая едва раскрывшийся тюльпан. Никаких украшений. Чистый белый фарфор, ручная работа, на донышке – подпись мастера китайскими иероглифами. Дочь Илы – моя племянница, но мне тоже как дочь – привезла мне эту чашку несколько недель назад из одной из своих заграничных поездок. Она водрузила подарок мне на стол вместе со старой книжкой, о которой я ее просил, и сказала с блеском в глазах: