Книга по садоводству, которую мне привезла дочка Илы, бесспорно и потрепанная и старая, была написана человеком, который спроектировал сад для резиденции губернатора в Карачи. Я раскрыл ее, когда сел за свой чай. Между всех страниц по шву тонкой полоской собралась пыль, от которой я начал чихать. Похоже, каждая глава открывалась цитатой поэтессы по имени Пейшенс Стронг[102], воспевающей растения и деревья. Никогда не мог понять, почему те, кто писал книги о садах в Индии, настолько податливы на сентиментальщину. Мистер Перси-Ланкастер тоже, невзирая на грубоватую наружность, имел слабость к зачитыванию стихов, тошнотворных в своей набожности. Да я уж без раздумий предпочту Гопала, сквернословящего паркового садовника.

Я переворачивал страницы, нетерпеливо пролистывая разделы о том, что один участок сада необходимо обозначить как дамский будуар, а другой – как столовую комнату, когда наткнулся на абзац, который навел меня на мысль, что мистер Гриндал имел склонность к жестокости, придававшей его щепетильности выражение скорее зловещее, нежели сентиментальное.

Там, где полевые крысы являются единственной напастью, они могут быть уничтожены простым способом: выкуриванием их из нор. Для временных целей подойдет глиняный горшок и пара ручных мехов. В стенке горшка проделывается отверстие по размеру сопла мехов, а горшок заполняется горючим материалом, зелеными листьями нима и толикой серного порошка. Сначала материал поджигают, а когда он хорошенько разгорается, горшок переворачивают горлышком ко входу в нору. Дым, нагнетаемый в ходы при помощи активного задействования мехов, либо выгоняет одурманенных крыс наружу, где с ними легко расправиться, либо удушает их прямо в норах.

Книга Э. В. Гриндала вышла в 1942 году, в том самом, когда первую группу евреев завели в камеру в Освенциме и запечатали там на несколько часов, пока они не умерли от паров ядовитого газа, который был запущен через отверстия на крыше. В нашем городке в тот год одним весенним утром тоже кое-кого выкурили: беззубого дантиста мистера Ишикаву вывели из его комнат на дневной свет. Никто не знал точно, сколько ему лет. Казалось, он был всегда: вырывал гнилые зубы, беседовал со своими пациентами на высоком, запинающемся хиндустани до того дня, пока не проснулся без слов. Тогда он ушел в тень, выходил в сумерках только за самым необходимым и снова спешил назад.

После бомбардировки Пёрл-Харбора несколькими месяцами ранее пришли известия, что среди небольшого числа японских экспатриантов в Индии – кого-то из них привлекла страна Будды, кто-то имел свое маленькое дело – производятся аресты, и мистер Ишикава забился под защиту своих комнат еще глубже. В то утро, когда его забрали, спину он держал на удивление прямо, глаза прикрывали очки в черной оправе, губы вытянулись в тонкую линию. Одет он был в белую грубую домотканую рубаху и серые штаны, в руках держал чемоданчик с зубоврачебными инструментами. Один солдат следовал за ним, другой шел рядом, придерживая его за локоть свободной руки. Мой дедушка подошел к двери своей клиники, Лиза появилась на балконе вместе с Джереми Гордоном и Мальчиком. Прохожие остановились. Повисла напряженная тишина, как на публичной казни.