За годы, проведенные в тюрьме, он обзавелся нехарактерными для него жестокостью и язвительностью. Теперь уколоть словом ему было недостаточно, надо еще и нож в ране провернуть. В свой первый отпуск после начала работы в жалкой попытке его впечатлить я привез с собой заключенную в рамку фотографию письма, адресованного мистеру Перси-Ланкастеру.

«Я хотел бы выразить свою признательность и благодарность, – гласило письмо, – за превосходные цветочные композиции и украшения, которые были созданы по вашему заказу на время похорон Махатмы Ганди и для специального поезда, перевозившего его прах в Аллахабад. Ваша личная заинтересованность в этих приготовлениях, бесспорно, послужила их успеху».

Письмо было датировано февралем 1948 года, подписано Джавахарлалом Неру и адресовано мистеру Перси-Ланкастеру, чьим главным помощником во время организации траурных мероприятий я и являлся. Рассказывая об этом отцу, я надеялся, что письмо от премьер-министра Индии настроит его на менее скептический лад в отношении характера моей работы.

В 1948 году, на пороге своего двадцатилетия, я уехал в Дели работать, представляя себе, как буду открывать новые виды, создавать гибриды, которые назовут в мою честь. Вместо этого, всего через две недели моей новой жизни, мистер Перси-Ланкастер вызвал меня одним поздним вечером, чтобы сообщить новости: Махатма был застрелен фанатиком-индусом. Что это значило для страны и для мира – будут решать страна и мир; знал ли я, что это значило для ведомства руководителя службы озеленения? У нас был всего один день на то, чтобы найти цветы на похороны, которые посетит не меньше миллиона человек. Армейский грузовик превратят в украшенный цветами катафалк, который доставит тело Махатмы к берегам Ямуны; цветов должно быть столько, чтобы самолеты ВВС смогли усеять все пять миль дороги, ведущей к реке, лепестками, понадобятся сандаловые поленья для погребального костра, понадобятся цветы для украшения поезда, который доставит прах в Аллахабад. Описывая отцу каждый этап похорон: беспокойный океан скорбящих, бродячего пса, который неторопливо переходил дорогу, задерживая кортеж, постоянный страх перед насилием, тошнотворный запах гхи и тубероз, – я заметил, что, несмотря на все его почтительное отношение к Махатме, вид у него был раздраженный.

– Значит, цветочное оформление моих похорон будет безупречным, – сказал он, когда я закончил. – Весьма обнадеживает.

Два года спустя, когда он умер, я был в Дели, работал на мистера Перси-Ланкастера, помогал разбивать питомник Сундер-Нёрсери. Он должен был стать главным городским парком площадью в сотню акров и с мрачным фоном, создаваемым величественным запустением мавзолея Хумаюна, императора из династии Великих Моголов. После того как я получил известие о смерти, приняв междугородний звонок на единственный в ведомстве телефон, я вернул увесистую черную трубку на рычаг и покинул комнату без объяснений, притом что взгляд мистера Перси-Ланкастера неотступно следовал за мной в вопросительном молчании. Долгие часы я бродил среди ветшающих памятников моголов, которые укрывали эту территорию. В сумерках деревья стали ближе. Я сидел, опершись спиной о ствол пипала[101], и думал, что к этому моменту кто-то уже должен был поднести горящий факел к погребальному костру моего отца. Индуисты считали это священной обязанностью сына. «Мне не успеть добраться до Мунтазира в срок и зажечь пламя, – сообщил я Иле со спокойным прагматизмом. – Ждать меня не надо. Тела в августовской влажной жаре разлагаются быстро».