Годами я и другие мальчишки, стоило нам заметить его на улице, распевали ему вслед бессмысленное: «Сайонара, Ишикава, Хонсю, Хоккайдо, Сикоку, Кюсю», чтобы помучить. Но в то утро ни один из нас и рта не раскрыл, наблюдая, как солдаты посадили его в фургон и уехали. Позже мы услышали, что его отвезли в лагерь для интернированных в Биканере, штат Раджастан, где он летом и умер, не выдержав ни питания, ни жары, стоявшей в парусиновых палатках.

Задержание мистера Ишикавы и смерть Манту стали одними из немногочисленных, заслуживающих внимания событий, произошедших в нашем городке за время войны.

Чем занимался я в те военные месяцы, непосредственно перед падением Сингапура и захватом его японцами, когда моя мать – что оставалось для меня тайной – писала Лизе о крайней своей изоляции и болезни? Помню, что, после того как отца отправили в тюрьму, я писал ему, а не ей. То, как на моих глазах его забирала полиция под скандирование его последователей, напомнило мне об идейности и смелости Мукти Деви и на недолгое время вызвало у меня необычайное преклонение перед ним. Возможно, это и послужило одной из причин угасания моей переписки с матерью. Не могу точно припомнить, как все случилось, но, думаю, я был слишком поглощен своим настоящим, чтобы, как раньше, витать среди фантазий. Перемены вокруг положили конец моему страстному желанию оказаться там, где была она. Переживания, вызванные ее отсутствием, истощили меня, а потом незаметно улеглись. Существует милосердный предел нашей способности горевать. Как раз в те месяцы, когда моя мать наиболее остро ощущала свое одиночество, она и скользнула за грань моего сознания, канув в небытие беззвучно, словно голыш в море.

Каждое утро собрание в школе начиналось с «Отче наш, сущий на небесах!», проговариваемого с такой скоростью, что разобрать что-либо было почти невозможно. За ним следовало наставление от директора. Обычно оно касалось честности, чистоты, Бога, усердного труда, однако теперь заканчивалось известиями о войне, каждое утро новыми – о падении Бирмы, потом о захвате Гонконга японцами; новости зачитывались из газеты медоточивым, размеренным тоном, словно учитель английского кратко излагал материал по основным пунктам. По земле и по морю в Индию пробирались беженцы, сотни тысяч людей. Французы, австрийцы, греки. Десять тысяч поляков, четыреста пятьдесят тысяч человек из Бирмы. А вдобавок еще из Персии, Джибути, Адена, Сомалиленда.

Где находился этот Сомалиленд? И где, если уж на то пошло, располагался Джибути? Мы никогда раньше не слышали этих названий. В один из дней директор развернул большую карту мира, которую прибили к стене позади кафедры, с нее он выступал на собраниях. У него с собой был коробок с кнопками, на каждой из которых была либо синяя, либо желтая бумажная метка.